Я ее радости не разделяю вот ни разу, и, по тому, с каким задумчивым лицом по дому слоняется отец, понимаю, что он со мной солидарен. Оля очнулась, но она больше и не Оля…
— Наверное, — жму плечами. — Она никого не узнает. Врачи говорят, что и не узнает. У нее там что-то в мозгах повреждено. Каждые пару часов все обнуляется до чистого листа.
Замечаю, как Майя поджимает губы, а ее улыбка гаснет.
— Ну и как это? Двигательный аппарат, да? Ходить ей нужно учиться заново и… — Замолкаю. — Честно, не очень хочу все это обсуждать.
— Можно как в фильме.
— Чего?
— Ну, помнишь, там заметки всякие делали, дневники, когда были проблемы с памятью… Не знаю…
— Жаль, что мы не в фильме. — Прикрываю глаза на секунду, выбрасываю окурок и завожу машину. — Щас домой тебя закину.
Вся эта тема угнетает. Сосредотачиваюсь на взгляде Майи и вижу там если не жалость, то дичайшее сожаление. Да нет, жалость.
— Все будет хорошо, вот увидишь. Она же очнулась. Это хорошо. Плохо, если бы умерла, разве нет?
— Наверное.
Отвечаю, а перед глазами мама, которая в больничке две недели уже сидит и все ждет, когда же Оля ее вспомнит. Верит, бл*дь, в это. Надеется. Слушала все, что врачи сказали, но все равно там сидит. Олька каждый раз после «обновления» ее пугается, верещит как резаная, потому что в больничке, а рядом чужая тетка по факту. Для ее мозга она чужая же…
Мама верит, что Оля вспомнит, но этого не произойдет. Шанс один на миллиард, если не больше. То, что она очнулась, уже тотальное везение, так нам сказали.
Я, когда все это увидел, первые секунды, вот самые первые, чувствовал злость. После аварии предки от меня и Маратика отдалились. Отец ушел в работу еще больше, чем прежде, мама помешалась на Оле, это нам казалось, что она к ней не ездит даже, а на самом деле она там часто бывала по ночам, почку свою отдала, кровь вечно переливали ее…
Нам с братом было по четырнадцать, когда случилась та авария. Дома все изменилось. Все стали чужими друг другу…
Прошло восемь лет, мама до сих пор считает себя виноватой в той аварии, потому что недоглядела.
— Арс, — голос Майи отвлекает от мыслей. Мы уже выехали с парковки.
— Давай зайдем в магазин, я пить хочу.
Киваю и заворачиваю на заправку.
— Пошли.
Огибаю капот, наблюдая за тем, как Панкратова открывает дверь, упирается каблуками в асфальт, выпрямляется и тут же садится обратно в кресло. Морщит нос, трет лицо ладонями и качает головой.
— Это какой-то кошмар, — бормочет. — Меня тошнит.
— Сиди здесь. Сам схожу.
На кассе беру воду и сразу же отдаю ее Майе, вернувшись к тачке, заблаговременно свернув крышку.
— Спасибо. — Делает несколько жадных глотков. — И за то, что приехал, тоже спасибо, — Отталкивается от сиденья и все-таки выпрямляется. Нужно было позвонить, — шепчет, цепляясь за мои плечи. — Нужно было позвонить…
— Че за праздник хоть? — спрашиваю, приобнимая ее за талию.
— Просто посидели с Леркой. Выпили вина… Чуть-чуть, — издает смешок.
— Заметно, что чуть-чуть. Тебя батя под домашний арест-то не посадит? — намеренно провоцирую.
— Очень смешно. Я уже давно взрослая и самостоятельная! — выдает, вытянув указательный палец. — Так что не надо тут, Сенечка.
— Супер. Все по-взрослому, то есть? — опускаю ладонь ей на задницу.
— Эй! Руки прочь.
— Че эт?
— То это. Ты меня домой вез.
— Мы за водичкой просто съездили.
— Вез, вез и не довез, получается, да?
— Садись уже.
Панкратова забирается обратно в машину. Сажусь за руль, закатываю рукава худи до локтей, выкручиваю руль и разворачиваю тачку в сторону своей квартиры.
— Буква «М»? — Майя тычет пальцем мне в руку. Чуть ниже локтя.
Эта выбитая «М» — максимально тупая история. Я набил ее, как только уехал в Штаты. Нашел в рюкзаке листок, Панкратова на нем от руки написала: «Люблю. М». Оттуда я эту «М» и взял. М — Майя. Потом добил полоску, которая эту букву перечеркивала. Через год свел все на фиг, а еще через год набил заново на том же месте… Просто буква. Ее почерком.
— Что значит? Неужели Майя? — прищуривается, продолжая водить пальцем по моей коже, вызывая тем самым мурашки. — Стоп, это же мой почерк. Нет? Откуда?
Молчу. Клинит немного. Вот эти сраные мурашки, которые только от нее.
Меня так бесит, когда меня трогают. Особенно незнакомые. Ну и естественно, я терпеть не могу миссионерскую позу и вообще все, в которых приходится много соприкасаться друг с другом телами. Догги-стайл и минет — самое лучшее, что придумало человечество, блин.
С Майей немного иначе все было. Ее мне, наоборот, хотелось и хочется лапать, кайфовать, когда она сама до меня дотрагивается. Это всегда буря эмоций. Хороших эмоций.