В такие моменты я представляю себя скульптором или художником, а может и поэтом: хочу запечатлеть Фрэна в камне, в глине, на идеально белом холсте, в сплетении красивых слов - в своих ладонях, на кончиках пальцев.
Вновь и вновь мысленно переживая сладость прошедшей ночи, чувствую себя хоть и слегка растрепанной, но абсолютно счастливой. Осторожно потягиваюсь в объятиях Фрэнсиса, отмечая приятную тяжесть его расслабленного тела. Изнеможение от любви - что может быть лучше?
Его руки покоятся вдоль моих бедер: крупные ладони, длинные пальцы, - о, эти пальцы! - узкие запястья, укрытые четким рисунком вен. Ничьи другие руки так не завораживают меня. Наверное я могла бы вечно смотреть как он, одеваясь с утра, ловко затягивает кожаную пряжку наручных часов на своем жилистом запястье, как курит, зажав сигарету между большим и указательным пальцами. Какую волнующую власть над моим телом обретают эти чудесные руки, когда мы оказываемся наедине.
Я люблю его руки. Люблю его. Я люблю Фрэнсиса Эрно. И этой ночью я впервые призналась ему в этом, но главное - себе.
Всегда боялась этих трёх сакральных слов, ведь за ними часто следует чересчур спокойная уверенность, убивающая всякую искру. Люди склонны бросаться признаниями, не слишком заботясь о последствиях. Даже Джейку, с которым мы прожили столько лет не доводилось слышать подобное от меня. Впрочем, он и сам не часто говорил о любви.
Но сегодня я не могла больше молчать, чувства переполняли меня. На самом деле, я хотела сказать Фрэну еще тогда, в аэропорту, когда он встретил меня перед Рождеством. Уже в тот день я все знала. Но, следуя какому-то бессознательному актерскому инстинкту, я продолжала играть приевшуюся роль неуловимой соблазнительницы.
- Скажи честно, почему ты все же бросила Джейка и приехала в Нью- Йорк? - Фрэн перебирает мои локоны, пока я дремаю, удобно устроившись на его груди.
- Свалилась тебе как снег на голову, - отзываюсь я, не поднимая головы, - причем почти буквально.
Мы оба смеемся, вспоминая тот дикий снегопад, начавшийся аккурат с моим приездом и сковавший Нью-Йорк до самого Рождества.
- И все же, почему? - настаивает он. Я приподнимаюсь и нахожу его взгляд.
- Потому что я люблю тебя, Фрэнсис.
Ну вот и все, я призналась...
- Скажи это еще раз, - просит Фрэн, обхватив мое лицо руками, - повтори!
Он говорит с требовательной - даже властной - интонацией и я, стиснув его запястья, повторяю без всяких сомнений:
- Я люблю тебя. Люблю...
Наши губы снова находят друг друга и все вокруг замирает, теряет очертания и форму.
Есть только я и он, наши нагие тела и уязвимые души. Мы любим друг друга без всяких гарантий, без обещаний - ведь эта ночь настолько хороша, что для прошлого или будущего просто не остается места.
Утром меня будит приглушенный лай Симона. Открываю глаза и вижу на прикроватном столике поднос с завтраком - румяные круассаны, чашка ароматного кофе, нарезанные фрукты и записка. С сонной улыбкой читаю Фрэновские каракули:
Ты так сладко спала, не хотел будить. А Симон уж очень просился на волю.
P.S. Люблю тебя. Je T'aime.
Я снова улыбаюсь. Ночью я сказала, что люблю его - по-английски, а потом уже раз десять повторила на родном языке Фрэна. Обратного пути нет. Я вручила ему ключи от своего сердца - надеюсь, он знает, как ими распорядиться.
Интересно, который сейчас час? Наверняка Мага и Винс уже заждались внизу. Я поднимаюсь с кровати и, кое-как обернувшись в теплое одеяло, подхожу к окну. Со второго этажа, где располагается наша спальня, открывается удивительный вид на замерзшую реку вдалеке. Незнакомый, зимний пейзаж вселяет в сердце ликующую радость - впереди новый год, и я встречу его с человеком, которого по-настоящему люблю. Кажется в моей жизни начинается новая глава.
Декабрьское солнце слепит глаза и я щурюсь прежде чем нахожу взглядом Симона, весело скачущего по глубокому снегу. Фрэнсис, немного поодаль лепит снежки и бросает их на потеху псу. Никто так не радуется снегу как собаки и дети. А Фрэн умеет дурачиться не хуже ребенка. На какой-то короткий миг я представляю, что там внизу, рядом с ним резвится малыш. Наш общий с Фрэнсисом ребенок. Под сердцем разливается странное, непривычное тепло - я никогда раньше не мечтала о детях, а теперь вдруг понимаю, что хотела бы стать матерью, если отцом будет Фрэнсис. Я сошла с ума? Или просто тороплю события?
Внезапно он поднимает голову и находит меня взглядом - машу ему одной рукой, другой неловко придерживая предательски соскальзывающее одеяло - он улыбается. Меня вдруг захлестывает ощущение такой полноты жизни, что по телу непроизвольно бегут мурашки. Вот что должно быть называют счастьем. Как же хорошо жить - быть красивой, довольно-таки успешной, и почти до неприличия влюбленной!