Яркий солнечный луч игриво кружит мотыльком на спине Фрэнсиса, ласково скользит вдоль оголенного плеча, зайчиком прыгает на его небритую щеку. Мне хочется повторить зыбкий путь солнца, и я не собираюсь отказывать себе в этом желании. Тянусь и ласково глажу его руку, проходясь пальцами по изгибам крепких мышц, а затем с упоением касаюсь губами колючей скулы. Фрэн, не открывая глаз, сонно улыбается и с шутливой ноткой предостережения бубнит:
- Вы рискуете, мадмуазель.
Он произносит это по-французски, и я невольно вздрагиваю от удовольствия. Он знает, что я обожаю, когда он говорит на родном языке. Его густой, хрипловатый голос, и без того чарующий, на французском звучит особенно сексуально. При этом Фрэн отлично владеет английским, и говорит на нем без всякого акцента. Большую часть времени мы общаемся на английском, а французские словечки у нас идут в качестве вишенок на торте.
О, я слишком хорошо осознаю свои риски - да что греха таить, я откровенно нарываюсь. Запускаю руку под одеяло и страстно, почти распутно, глажу его грудь, с наслаждением ласкаю упругий пресс, смело спускаюсь ниже, убеждаюсь, что мои действия имеют должный эффект.
Он наконец открывает глаза, беззвучно смеется, и, обняв за талию, крепко прижимает к себе. Зарывшись носом в мои волосы, громко шепчет над ухом:
- Ты все же доигралась, Хейли Дункан.
Горячие большие ладони обжигают мою кожу, нежно и настойчиво скользят вдоль обнаженных бедер, ласкают грудь, трепещущий живот. Кажется, его руки всюду одновременно. Он дразнит меня невинными, поверхностными касаниями, сводит с ума легкими поцелуями.
Дыхание сбивается, становится жарко, в горле тонко дрожит сладкая истома. Я буквально готова взмолиться о большем. Прижимаюсь к нему, тону в его объятиях, всем существом подчиняюсь власти порывистого желания, глубоко втягивая носом, терпкий и свежий запах его гладкой кожи.
Холодное нью-йоркское утро вдруг раскаляется, вспыхивает зноем летней сиесты. Мы тонем в восторге, горим в нетерпении, пьянеем друг от друга.
Я отдаюсь Фрэну так словно впереди новое расставание, ведь мне хорошо известна цена этих драгоценных минут, когда не нужно никуда спешить, бежать, когда нас нигде не ждут, когда мы всецело принадлежим лишь друг другу.
***
Сразу после Рождества, которое мы впервые отпраздновали вместе, Фрэн выбивает еще неделю отпуска и тащит меня в Монреаль. Он говорит, что мы будем кататься на лыжах с друзьями, а к его маме заедем всего на день другой. Звучит безобидно, но кого он обманывает? Знакомство с семьей — это серьезный шаг. А я все еще балансирую между глупыми сомнением и желанием навсегда связать с ним свою жизнь.
Откуда мне знать, что у нас выйдет, когда мы начнем жить вместе? И что делать с тем, что мы не привыкли быть верными друг другу?
Допустим, мне рядом с ним будет проще простого забыть обо всех мужчинах, но ему - Фрэну - с его неуемным темпераментом, привыкшему к женскому вниманию, восхищению и обожанию, - каково будет ему знать, что отныне и впредь он может спать только со мной? А измены в отношениях я не потерплю. Наверное. Боже правый, я думаю об этом сейчас и понимаю, что до сих пор же терпела. Хотя это не и назовешь изменой, и все же. И тем не менее. Я знала - пока он не со мной, его постель редко бывала пустой.
Монреаль встречает нас морозом и холодным ветром. От аэропорта до города мы едем по заснеженным магистралям, солнце проглядывает сквозь туманную дымку облаков. По дороге нам встречаются спальные районы с милыми и уютными двух-трехэтажными коттеджами, все выглядит очень провинциально, после бешеного ритма Нью-Йорка это оглушает.
Мне страшно. Откровенно страшно, что через каких-то полчаса я встречусь с женщиной, которая родила и воспитала Фрэнсиса Эрно. Надеюсь, она не в курсе наших восьмилетних качелей в отношениях. Пальцы дрожат, словно в похмелье, в горле сухо как в пустыне, а под одеждой я обливаюсь холодным потом. И только мой внушительный актерский опыт помогает скрыть глупое волнение от глаз Фрэнсиса.
Невысокая, темноволосая женщина открывает нам двери, и я не могу поверить, что она и есть та самая Марианна Эрно. Сразу отмечаю - он, вероятно, похож на отца, ведь от мамы ему досталась разве что ямочка на подбородке. Она приветствует нас широкой улыбкой и, конечно, в первую очередь они обнимаются с Фрэнсисом. Боже, я готова заплакать, глядя на то, с какой нежностью он целует Марианну и называет ее “maman”. Когда очередь доходит меня, я уже не так растеряна, как в такси. Протягиваю руку, называю свое имя, улыбаюсь той самой улыбкой, которую Фрэн зовет ангельской. Кажется, я произвела хорошее впечатление, Марианна мерит меня долгим, заинтересованным взглядом, а затем говорит: