Возле отца всегда вертелся маленький Федор, всё пытался ухватиться ручонкой за огромную кувалду, до которой едва только дотягивался. Отец увидит, ласково улыбнётся и похвально скажет: «Ишь, пострел, мал ещё!».
Так исподволь парнишка приучался к мудрёной профессии сельского кузнеца. А отец надеялся, что в недалеком времени сын станет ему серьёзным подспорьем. Но все радужные надежды перечеркнула начавшаяся война с немцами, его вместе с другими мужиками из села забрали в армию. На прощанье Иван грубовато притянул к себе Фёдора и опечаленно, словно предчувствуя, что уже никогда не вернётся, сказал: «Ты здесь остаёшься за старшего, так что не подкачай!».
И теперь уже в кузню к возмужавшему не по годам, почувствовавшему свою ответственность за мать и оставленное хозяйство Фёдору потянулись люди. О нём похвально заговорил народ: «В отца пошёл парубок». А коваль Иван домой не вернулся, пропал без вести где-то в Пинских болотах, в провальном наступлении русской армии в Белоруссии.
Ещё до войны семья Ковалей построила себе новый просторный дом, первый такой на всё село: под железной крышей, на три комнаты с деревянным настилом и отдельной кухней, что было по тем временам большой редкостью. В большинстве сельских хат — мазанках, была лишь одна горенка с глиняным полом, а уж говорить о кровельном железе не приходилось. Большая русская печь занимала почти половину такого жилища, засиженного мухами и пропахшего дымом.
Высокий белый дом с резными наличниками на окнах, окрашенными в сочный зелёный цвет, прочно стоял на высоком отлогом берегу реки, среди ухоженного сада, в тени яблонь и груш. За домом проглядывали хозяйственные постройки: кузня, просторные хлев и клуня, погреб с потемневшими от времени крепкими дубовыми дверями, а рядом с рекою вросла в землю приземистая с маленьким оконцем рубленая из сосны баня. Единственная на всё село. По субботам из её дверей густыми клубами валил пар. Это Иван до изнеможения хлестал себя на полке дубовым веником и зычно кричал сыну: «Поддай!» И Фёдор выплёскивал из деревянного ковша с длинной ручкой воду на сложенную из тёмного гладкого камня печь. Ошпаренный студёной водой камень яростно шипел, горячий туман окутывал тесное нутро баньки. А Иван, пунцовый от хлёсткого дубового веника, обессилено вытянувшись на полку, блаженно шептал: «Благодать!».
Нарядный дом Ковалей задорно поглядывал через плетень на убогую хижину Горничаров. Крытая соломой, со стенами, аккуратно обмазанными глиной, в которую были вдавлены осколки битого красного кирпича, она стыдливо ютилась среди вишнёвых деревьев и уныло глядела на свет единственным подслеповатым оконцем.
— Живут же люди, — вздыхала мать Карпа, — а ты, ледащий, пальцем не пошевелишь по хозяйству!
— Успокойся, маманя, — сумрачно отвечал сын, — будет и в нашем доме праздник!
Фёдор и Карп были ровесниками, но Фёдор рано женился. На радость отцу с матерью, подрастал в семье сын. Худо-бедно, но семья сумела пережить тяжёлые военные и послевоенные годы и, несмотря на новые веяния, сохранила прежний уклад быта. Фёдору в это неспокойное время, когда многие его сверстники вдруг потеряли исконную веру отцов и дедов, а на разросшемся, как чертополох у дороги, неверии выросло поклонение новым идолам, мечталось по старинке продолжать дело своего отца. Ежедневно стуча пудовым молотом по наковальне, он не переставал радоваться, словно ребёнок своей игрушке, мирному звону металла и получал несравненное удовольствие от работы, которую считал такой нужной односельцам.
Иногда заглядывал через плетень в раскрытые двери кузни сосед Карп.
— Всё бухаешь?
И не дождавшись ответа, то ли с одобрением, то ли с угрозой, бормотал: «Ну бухай, бухай, до чего-то добухаешься?!».
Как-то ранней весной, когда рыхлый снег на полях уже неслышно подтачивали вешние воды, а плотно укатанный путь ещё крепко держал колею, Фёдор запряг в сани Брикуса и выбрался в город на ярмарку. Мерно поводя крутыми боками, Брикус бодрой рысью бежал по знакомой дороге, потом резко замедлил шаг и, задрав на ходу хвост, уронил на снег несколько парующих на холодном ветру лепёшек. Фёдор вдохнул привычный с детских лет тёплый запах лошадиного помёта.