– Вчера мне так не казалось, – протестующе покривилась я.
– У всех бывают моменты слабости. Я просто устал. И всё. Эй, – он, как всегда любил делать, шутливо щёлкнул меня по носу, – нет причин для беспокойства. Правда. Но мне будет приятно, если ты всё же погостишь у меня. Идёт?
Я молчала и старалась не показывать своего неверия, просто сидела и пялилась в одну точку.
– Ладно, мне пора собираться на фотосессию. Хочешь пойти со мной?
Сегодня подобное времяпровождение меня не прельщало.
– Нет, я останусь здесь. Приготовлю что-нибудь на ужин к твоему возвращению.
– Отлично. – Клод бодро поднялся с кресла и сделал необдуманную, крайне жестокую вещь – мимолётом чмокнул меня в губы.
Я замерла, вскинув на него полный нечаянной горечи и пустоты взгляд.
– Пока, Нора.
Он оставил меня в разбитом состоянии. Я не верила ни его словам, ни его улыбке, а насильно тащить из него правду – увы, не моя прерогатива.
Одно накладывалось на другое, и этого «коктейля» моя нервная система уже просто не выдерживала. Я надолго запомнила четырнадцатое августа, потому что это был день, когда я впервые плакала из-за Клода Гарднера.
* * *
Для перевоза всех моих вещей понадобился всего лишь один небольшой грузовик, который оперативно доставил все коробки к дому Клода. Их оказалось немного, но мне было лень заниматься этим самой и по несколько раз заказывать такси, потом волочив коробки на хребте до самого дома, а расстояние до него от дороги, надо сказать, было не маленьким.
Грузчики помогли мне с ценным багажом и, приняв наличные, отчалили.
Мы с Клодом остались вдвоём. У нас был общий выходной, который мы даже толком не распланировали, но который прошёл довольно-таки насыщенно.
Начался он с раскладывания моих вещей из коробок. Клод занялся приведением в порядок гардероба, а я неторопливо доставала необходимую мне технику и расставляла её по новым местам. Ну и, конечно же, не забыла про мой любимый складной мольберт, который я разместила прямо возле окна в спальне.
– Актёр и художник. У нас с тобой образовалось маленькое гедонистическое общество, – поведал мне Клод свою мысль.
– Почему гедонистическое?
– Потому что творцы априори предрасположены к получению высшего удовольствия, такие уж у нас натуры.
Я засмеялась.
От вчерашнего дня словно не осталось и следа, и мы вместе с Клодом чувствовали себя просто отлично. Ну, если не считать его утреннего косячка. Но это скорее уже дело привычки, чем попытка одурманиться ради того, чтобы не чувствовать и не думать, как делают многие, полагая, что наркотик может дать им спасительное равнодушие. Однако, если мы не говорили об очевидных проблемах Клода, это не означало, что я о них забыла, поэтому моё состояние было несколько плавающим, несмотря на хорошее настроение.
– Чем займёмся? – спросила я, заканчивая расставлять свои вещи.
– Готовкой, – уверенно сказал Клод, будто продумал эту мысль заранее. – Вчера мне понравились твои бифштексы. Теперь моя очередь быть шеф-поваром, а ты сиди рядом и смотри за процессом творения.
– Не знала, что ты готовишь.
– Готовлю. Не всегда же заказывать доставку пиццы на дом.
– Чем же ты намерен меня удивить?
– Пастой с соусом «Болоньезе».
– Ты что, итальянец? – улыбнулась я.
– Нет, – в ответ усмехнулся он. – Всего лишь находчивый еврей.
На процесс готовки ушло около полутора часов. Я сидела на барном стуле и наблюдала все эти его неповторимые и словно магические пасы руками, когда он клал один предмет и брал другой и когда, например, легко и непринуждённо размешивал получившийся густой соус.
Всё кипело и шипело вокруг Клода и он в клубах этого маревного пара выглядел точно колдун. Я не заметила, как засмотрелась, и при этом сильно задумалась.
Меня всё ещё беспокоил Клод. Беспокоил сильно. Все его внезапные перепады были похожи на смены маниакальных и депрессивных стадий у циклотимика[6]. Я не исключала того, что он и правда уставал, плюс ко всему роль играли его малоприятные отношения с новым сорежиссёром на съёмочной площадке. Гадать, какая кошка между ними пробежала, так же бесполезно, как и спрашивать об этом Клода напрямую. А ещё эти наркотики.
При мне Клод только курил травку, что он делал за дверьми своей спальни – неизвестно, и, честно говоря, часть меня не хотела знать. Но другая часть, которая, конечно же, всегда присутствует – точно «инь», дополняющая «ян», – желала знать всё: и хорошее, и плохое. Когда любишь человека, ты стремишься познать все его грани, даже если о них можно порезаться. На то она и любовь – жертвенное и порой совершенно дурацкое и нелогичное чувство.