Если рассуждать прагматически, то я должна была знать о Клоде всё потому, что только так в случае чего я смогла бы ему помочь. Такая позиция больше напоминала кредо психолога. Так пускай я лучше буду хреновым психологом, чем равнодушным, идущим мимо прохожим, зато так и совесть чиста, и искренняя потребность помогать удовлетворена. Я всегда была тем ещё альтруистом, хотя, если честно, я бы променяла эту приятную потребность оказывать помощь Клоду на одно-единственное знание – лишь бы у него всегда всё было хорошо, даже если это означало, что не я буду являться этому причиной.
– Нора, ты слышишь?
Я вздрогнула, забыв, где находилась.
– А. Что?
– Я сказал, что всё готово.
– О, отлично! – Я с готовностью потёрла ладоши. – Тогда пойдём в гостиную к телевизору и…
– Давай останемся здесь, в тишине.
Такой поворот событий меня немного удивил, но вовсе не огорчил.
– Эм, ну, давай. Устал, да? – вспомнила я его недавние слова.
– Да. Иногда просто хочется покоя.
В голову пришла одна очень пакостная, нехорошая мысль. Соблазн оказался слишком велик, чтобы я отказалась от неё. Возможно, потом я себя возненавижу, но это потом. Всё потом.
Я придвинула к себе тарелку с пастой и невозмутимо начала накручивать её на вилку.
– Понимаю. В последнее время ты много снимаешься, и твоя усталость объяснима. Должно быть, на нервы ещё давит неприятная «погода» в коллективе?
С каждой секундой всё больше млеющий Клод медленно прикрывал глаза и так же медленно открывал их, выглядя очень измученным. Да простит меня Господь, но это было на руку.
– Да, давит, – согласился он вяло.
– Этот ваш новый сорежиссёр, Нил Уайтри, – сделала я вид, будто вспомнила про него внезапно. – Как по мне, так он отвратный тип. Ну, по крайней мере, он таким показался.
Клод как-то неосознанно вцепился пальцами в край стола. Он уклончиво и мрачно ответил:
– Не то слово.
Мне казалось, это было не то, что он на самом деле хотел сказать.
– Давно вы знакомы?..
– Нора, – голос Клода вдруг стал резким и холодным, – я знаю, что ты делаешь. И это низко.
Момент, когда стоило себя возненавидеть, пришёл.
Я на мгновение стыдливо опустила глаза, однако вопреки рвущемуся «прости» вырвалось совсем другое.
– Я просто хочу помочь тебе.
– Оставить меня в покое – лучшая помощь. Я сам со всем прекрасно справляюсь.
– Извини, но это не так, – резонно заметила я.
Проигнорировав меня, Клод встал со стула, пошёл по направлению к лестнице, ведущей на второй этаж, и обернулся через плечо.
– Я спать. И тебе советую.
Самым страшным для меня было то, что после этого он действительно поднялся в свою комнату и там, за закрытыми дверьми, что-то употребил. Я знала это. Просто знала. На моих глазах развивалась чужая зависимость, сильная, страшная, и всё, что я могла – только пытаться убедить словами, доводами, мыслями, но всё это как мёртвому припарка.
Я, как и любой другой человек, много слышала о вреде наркотиков, но скорее поверхностно, чем экспертно, знала об их прямом влиянии на человека. В общих чертах выходит следующее: сначала человек пробует наркотик – неважно какой – в первый раз. Внутри растекается ощущение полёта, эйфории. Затем все эти приятные ощущения хочется повторить ещё, и человек повторяет. Потом, по истечении какого-то времени, жизнь без наркотика кажется ему серой и скучной, монохромной, и снова хочется повторить. И вот круг замыкается. Разорвать его не так-то просто. И это не самые ужасные последствия. Ужасные в моём понимании – это когда у наркомана развивается слабоумие и нередко – психические заболевания. Стоят ли несколько часов удовольствия твоей полноценной, здоровой жизни? Конечно, нет. И я не знала, как донести это до Клода. Он умный и наверняка всё сам осознавал, и если это правда так, то мне придётся столкнуться с реальностью, а именно с тем фактом, что неизвестная мне боль Клода настолько сильна, что по сравнению с ней последствия от наркотиков – сущий пустяк.
Несколько дней, пока у Клода был перерыв в съёмках, мы провели дома безвылазно. Клод чувствовал и вёл себя нормально, но иногда ходил мрачнее тучи, и меня так и подбивало спросить, мол, что, дурь закончилась? И в моём голосе не звучало бы злобы, – только строгость и беспокойство. Я не знала, когда Клод начал принимать что посерьёзнее. В любом случае всё начинается с малого: сначала травка, потом колёса, а там уж и до иголки недалеко. Сначала Клод баловался только марихуаной. Он никогда не скрывал того, что иногда немножечко покуривал её, но теперь дело приняло другой оборот и самокрутка оказывалась в его руке чаще, чем чашка любимого кофе. Другие «наркотические предпочтения» Клода я не знала.