– Кто бы мне поверил, Нора? – риторически вопросил он, мрачно усмехнувшись. – Я был всего лишь мальчишкой, мечтающим о славе. Любое моё заявление причислили бы к попытке сыграть на чёрном пиаре. Я никому не говорил о том, что случилось, а денег на психотерапевта у меня просто не было. И недавно, когда я снова увидел его лицо и представил, что мне придётся работать с ним бок о бок… Я снова сломался.
Я старалась вести себя бесстрастно, не показывая дотошной жалости и стараясь вести себя профессионально, как если бы Клод сейчас разговаривал с настоящим специалистом.
– Он больше не лез к тебе? Сейчас, на съёмках.
Клод покачал головой, выдыхая дым.
– Он ведёт себя непринуждённо, будто ничего и не было. Ну да, конечно – для него это пустяк – сломать чужую жизнь, а я… на самом деле после этого я уже никогда не был целым.
Я сразу же вспомнила о той «фоновой» постоянной боли, которая плескалась в глубине его глаз.
– Я хочу жить дальше, Нора, хочу забыть это всё, хочу перестать опускаться на дно и хочу перестать налегать на наркотики.
– Ты правда этого хочешь? – Я посмотрела на него с надеждой. – Правда готов отказаться от наркотиков?
– По крайней мере, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. И ты нужна мне. Знаю, это звучит эгоистично, но иначе, иначе я просто не справлюсь.
– Мы справимся. Вместе.
Вопрос о конфиденциальности произошедшего даже не стоял – он подразумевался сам собой. Никто не должен был знать, даже Майк и Генри. Обнародовать случившееся Клод не собирался, он категорически был против, никак не обосновав мне своё решение, хотя я искренне считала, что такому уроду, как Нилу Уайтри, самое место за решёткой. Но я могла понять Клода – сейчас, на восходе его карьеры, подобная огласка ни к чему, хотя и не исключала просто обычные стыд и страх, которые может испытать подверженный сексуальному насилию человек. Словом, мы не торопились об этом распространяться. Нужно было сосредоточиться на последствиях, а именно – на депрессии и зависимости Клода от травки, колёс и всяких порошков.
Я знала, на что шла, когда сказала «мы справимся, вместе», но не могла представить, что масштаб проблемы так пугающе велик.
Клоду было плохо. Сначала его состояние казалось просто плачевным: он передвигался по дому как в воду опущенный и продолжал бесцельно коротать время у себя в комнате на кровати. Я иногда заглядывала к нему, чтобы убедиться, что он не совершает никаких наркотических поползновений, и это всё, что я могла.
Дома у Клода не было никаких заначек, иначе он давно бы пребывал на пике блаженства. Сейчас же он находился в очень шаткой, ломкой и до ужаса болезной «кондиции».
– Клод, тебе что-нибудь нужно? – спросила я в первые дни нашей совместной «борьбы».
Лежащий на боку в позе эмбриона, Клод, заплаканный и взвинченный, сумел пошутить, вопреки кривящимся от подступающих рыданий губам.
– Травки. Было бы неплохо.
– Нельзя. Ты же знаешь.
Конечно, Клод знал.
– Ты всё ещё не хочешь обратиться к специалисту? – на пробу спросила я, на что Клод нервно мотнул головой и снова непроизвольно принялся жевать свои губы. – Знаешь, с твоими доходами ты вполне смог бы обеспечить себе полное неразглашение.
– Я сам. Справлюсь, – с трудом выговорил он, утирая мокрое вспотевшее лицо о наволочку. – Ты пообещала мне быть со мной, поэтому я прошу тебя – не пытайся внушить мне необходимость в специалисте.
И я послушала его.
Где-то на четвёртый день воздержания для Клода начался настоящий Ад. Я много читала о симптомах, но увидеть нечто подобное вживую… Надо было обладать повышенной стрессоустойчивостью, потому что Клода не только выкручивало на кровати. Он почти скулил. Про приёмы пищи вообще говорить не стоило. Их просто не было.
Клод, осунувшийся и бледный, находился под моим наблюдением практически непрерывно.
– Я больше не могу, не могу… – бормотал он измученно, сильно сжимая пальцами перекрученное его возней одеяло. – Мне нужно хоть что-нибудь. Только чуть-чуть. Я клянусь.
– Я просто могу принести тебе сига…
– Да к чёрту эти сраные сигареты! – раздражённо выкрикнул Клод. – Мне нужно что-то серьёзное, серьёзное и долгодействующее. А ты, долбаная святоша, стоишь надо мной как заботливая мамаша и нихрена не понимаешь.
Что ж, по крайней мере я понимала одно – то, что всё это говорил не Клод. Это не давало мне раскиснуть и воспринимать все его слова близко к сердцу.
– Ты знаешь, что первые дни самые тяжёлые. И мы договорились переждать их вместе. Помнишь?