В таком состоянии я провела, кажется, пару часов, и никто не забрал меня на каталке, никто не нёс на руках в больницу, никто не лил мне на лицо ледяную воду, чтобы я оклемалась. Краем уха я слышала, как со второго этажа спустился Клод. Он постоял немного, видимо, не в силах найти нужные слова, и ушёл обратно. Понял, что лучше сейчас меня не трогать. Если мой рассудок оказался помутнён каким-то веществом, это не означало, что я обо всём забыла. Я до сих пор помнила, на почве чего случилась наша ссора, и почему мои психи довели меня до крайности. Да, это было импульсивно и спонтанно, но, поступив таким образом, я словно спроецировала поведение Клода перед ним самим в назидание. Чтобы он посмотрел, каково это – когда ты собственными глазами видишь, как родной тебе человек пихает в себя непонятную дурь. И хоть печаль теперь не ощущалась мною так остро, она всё равно имела место быть, потому что мой драматический спектакль так и не заставил Клода отречься от губительной привычки. Я осознавала это так же чётко, как осознавала, что днём светит солнце, а вечером сияют звёзды.
Клод окончательно пропал. От него осталась только оболочка, ведомая одним лишь желанием принять дозу. Он никогда не остановится. На самом деле страшно представить последствия сочетания хорошего гонорара и тяги к запрещённым веществам. Клод ни в чём не нуждался. Под рукой у него было всё необходимое, чтобы снова почувствовать себя унесённым куда-то в метафизические измерения собственного разума. Мне было интересно – он окажется на дне раньше, чем его перестанут приглашать в проекты из-за его неприемлемого публичного поведения, или всё же сперва станет отшельником киноиндустрии и только после этого окончательно сторчится? Я думала об этом, пока мне было не больно думать. Но вот сознание начинало потихоньку отходить. И это было паршиво.
На пару мгновений я задремала, а проснулась от приглушённого хлопка входной двери. Клод куда-то ушёл. Мне было уже всё равно.
Позади себя я нащупала свой телефон, вывалившийся из кармана штанов, и разблокировала экран. Семь пропущенных. По работе. Вот что за музыку я слышала, когда пребывала, так сказать, «под кайфом». Это был просто телефонный звонок.
Состояние горечи вновь вернулось ко мне, как будто и не проходило. Подумав, что сейчас не самое подходящее время отправляться к себе на квартиру, я кое-как поднялась на второй этаж и завалилась в постель. Спать вроде хотелось, но глаза не желали смыкаться. Они долго смотрели на стену безо всякой причины – такое было со мной впервые. Должно быть, со всей этой нервотрёпкой с Клодом у меня образовалась нехилая такая дистимия. Такими темпами и до депрессии недалеко.
Мне позвонила мама.
Разговаривать с кем-либо вообще я не горела желанием, но мы с мамой уже давно не болтали по телефону.
– Нора, родная, привет, – поздоровалась мама. – Как у тебя дела?
– Нормально, мам.
– А по голосу не скажешь. Что случилось?
От этой женщины ничего нельзя утаить.
– Да я… С другом немного поругалась. – Я нечаянно шмыгнула носом на этих словах. Совершенно случайно.
– Уж не с твоим ли Клодом? – Послушав пару секунд моё молчание, мама восприняла его как подтверждение. – На почве чего, расскажешь? Из-за того, что от него отказалась студия после скандального эпизода недавнего шоу?
Я тут же села на кровати.
– Что?..
– Ты не знала? Даже я в курсе. Я, видишь ли, слежу за тем, с кем так тесно общается моя дочь.
– То есть ты хочешь сказать, что его выгнали с последнего проекта? С трилогии?
– Судя по нескольким появившимся статьям в интернете – да. Нора, я хочу сказать тебе, – я удивилась тому, как мягко мама заговорила, – Клод ненормален и, очевидно, употребляет наркотики.
– Да уж, я догадалась, – буркнула я.
– Знаешь, что происходит с ним? Я тебе скажу наверняка. У твоего Клода всегда были слишком… специфические вид и поведение. Это было нормально, это было самовыражение, пока он не вышел за рамки, а за рамки он вышел из-за этой своей дури, или что он там употребляет. Наркотики меняют человека, раскрепощают. Раскрепощение превращается во вседозволенность, а вседозволенность опьяняет и стирает грани между «можно» и «нельзя». Это деморализация, Нора. Ты всё ещё защищаешь его?
Я слушала её, и мои глаза наполнялись слезами. Я плакала, потому что протест во мне на этот раз не смог победить правду, а мама говорила именно её. Я всегда протестовала, когда слышала о Клоде что-то нелицеприятное, всегда пыталась его оправдывать, а сейчас… Сейчас я больше не могла отрицать, что Клод идёт по пути деградации, и ничто не способно заставить его свернуть с этой дороги. Я пыталась. Правда пыталась.