Дни тянулись медленно. Я принципиально не собиралась съезжать, потому что хотела до конца отстоять свою позицию перед Клодом – я его не оставлю. Пускай мы не разговаривали несколько дней, пускай при взгляде друг на друга мы демонстративно выражали затаившуюся в глубине души обиду… Точнее, обижалась я. Клод же, скорее всего, молчал из-за того, что знал – лучше меня не трогать. Да ему и нечего было сказать. Он кормил меня ложью и оправданиями всё это время и теперь, когда они закончились, прикрываться было нечем – только продолжать с невозмутимым лицом заниматься тем, чем занимался до этого – скольжением по наклонной.
Со своей стороны я тоже мысленно подготавливала апологию[13], словно перед каким-то судом. В этот раз я собиралась оправдывать саму себя, потому что случилось кое-что плохое – уже четвёртый день я заходила к Клоду в комнату, залезала в ящик и принимала по две таблетки за раз.
Знаю, этому нет прощения перед самой собой и тем более перед матерью, которая пока что не знала о моём грехопадении. Но что я могла? Я просто пыталась более-менее нормально существовать, а существование само по себе даётся легче, когда ты хотя бы капельку рад и расслаблен. Именно эти чувства приносили мне пилюли и именно эти чувства делали меня не просто живой, но проживающей свою жизнь на высоких, как бы сказали метафизики, вибрациях удовлетворения.
У Клода было так много таблеток, что он не замечал периодической пропажи. Это его не заботило. Так же как, видимо, и не заботил приближающийся пост-продакшн. Я понятия не имела, что творилось с его карьерой на данный момент, а в интернет-сводки я старалась не лазить, чтобы уберечь себя от ещё большего разочарования. Вполне могло быть, что участие Клода в «гастролях» по всему миру висело под большим вопросом.
Что касается моей занятости в ресторане – относительно нормально. Я ходила на работу, ненадолго отвлекалась, после чего возвращалась домой к Клоду как по расписанию. Иногда он был дома, иногда нет. Эта возросшая между нами стена медленно меня убивала.
Я часто вспоминала Клода, каким он был раньше, вспоминала, за что я его полюбила: за необычную внешность, за аристократические расслабленные движения тела, за его никем неповторимое ви́дение мироздания, за тягу к справедливости. Он был для меня настоящим светилом, – и до, и после нашего знакомства. Куда всё это делось? Куда? Погрязло в наркотическом запое.
Тем временем погрязла и я.
Моей каждодневной привычкой после работы стало тайком пробираться в комнату Клода и брать пару волшебных таблеток. Я осознавала, что мои действия крайне неразумны и опрометчивы, но мне было это нужно – сначала, в первый раз, из вредности, из демонстративности во время ссоры, в последующие разы – потому что хотелось утолить свою боль. Это было смешно, учитывая тот факт, что мы ссорились с Клодом именно на почве наркотиков. Как говорится: за что боролась, на то и напоролась.
Спустя пару дней нашего молчаливого хождения вокруг да около Клод присел на диван, на котором минутами ранее устроилась я со стаканом воды, чтобы выпить препарат от головной боли.
– Я знаю, что ты берёшь у меня таблетки.
Я застыла натянутой струной. Меня бросило в жар со стыда. Клод подкурил самокрутку и, сделав глубокий затяг, протянул её мне.
– Помогает от тревожности.
Ни черта не от тревожности. Это помогает утолить наркотический голод, вызванный зависимостью, и не более того. Всё это просто выдуманные причины и поводы. И тем не менее я зажала самокрутку между пальцами и поднесла её к губам, сделав пробный, маленький вдох. Кашель не заставил себя ждать.
– Потом привыкнешь.
Я ничего не говорила. Просто сидела, придавленная грузом хренового самочувствия, и ощущала пустоту в голове. Затем сделала ещё один вдох.
Спустя пять-шесть затяжек травка шла легче. Постепенно она размягчала моё сознание и разливала по венам жидкое забвение. У наркотиков есть один плюс – они заставляют тебя летать.
Только потом никто не предупреждает, что после этого полёта ты разобьёшься.
* * *
Над нами таяли облака. Солнце золотило их с самого края, словно подпаливая спичкой, и теперь они выглядели сказочными, волшебными. Неподалеку раздавался громкий птичий гам, слившийся в одну симфонию звуков. Ничто не тяготело над нами, наоборот – всё цвело: и снаружи – в природе, – и внутри нас.