В мастерской я включила радио и начала потихоньку копаться во всей этой старой «атрибутике».
Полотна моих картин знатно потрепались в уголках. Их можно было спасти, но какой смысл, если они всё равно совсем скоро окажутся на помойке. В коробке лежали самые первые мои работы наряду с более поздними. Клод, старый-добрый Клод смотрел на меня с полотен, привычно щуря свои сияющие животворящим огоньком глаза.
Потребность выкинуть все картины была продиктована той частью меня, которая насмотрелась разных психологических роликов на тему «как отпустить прошлое», и я решила отпустить его сразу после вынесения приговора в зале суда.
Клода ожидало несколько лет тюрьмы. Находясь в зале как свидетель, я не могла разобрать своих чувств относительно вынесенного приговора. Я понимала, что ожидало Клода, но стоило только судье озвучить приговор, во мне что-то рухнуло вниз. Я обещала себе, что не буду плакать над всей этой историей, так как наплакалась уже давно на сто лет вперёд, поэтому скорбь выразилась на моём лице поджатыми губами и опущенными уголками рта. Не скрою, во мне бушевал целый ураган смешанных эмоций, и я была уверена, что все присутствующие знакомые и друзья Клода чувствовали то же самое. Я не была одинока.
Я ещё раз с сожалением посмотрела на одну из картин. На ней был изображён Клод, по пояс стоявший в воде. Вода – его стихия. Это был тот день, когда мы вчетвером – я, Клод, Майк и Генри – отдыхали недалеко у горных потоков. Вдохновлённая видом перед глазами, я решила нарисовать картину.
– Ты рисуешь? – спросил тогда Клод, игриво шевельнув бровью.
– Рисую. Тебя.
– Тогда нарисуй, как сильно я счастлив, потому что сейчас я чувствую себя именно так.
Счастлива была и я. Незабываемые моменты.
Радио продолжало работать. Заиграла какая-то лирическая песня.
«Я не повторю твоих ошибок,
Я не позволю своему сердцу так страдать.
Я не сломлюсь, как ты —
Тебе было так больно падать.
Нелёгким путём,
Но я научилась не давать заходить этому слишком далеко».
Я осознала себя, в ступоре стоявшей на месте и держащей в руке тот самый рисунок. Во мне начало что-то отзываться, но я не понимала, что именно. Чувствовала только, как в тисках горечи бьётся моё сердце.
Песня лилась и лилась, а я всё стояла. В голове полный бардак, все воспоминания смешались, все моменты счастья и боли разом хлынули у меня из глаз.
«Я видела, как ты умирал,
Я слышала, как каждую ночь ты плакал во сне.
Я была так молода,
Ты должен был придумать что-то получше, чем опираться на меня.
Ты никогда не думал о ком-либо,
Ты видел только свою боль».
Я ненавидела Келли Кларксон.
Слёзы текли по моему лицу свободно, без натуги и сопротивления, будто я разом отпустила всё то, что было со мной, что длилось в настоящем и что произойдёт в будущем. Я наконец признала – после всего от моей любви к Клоду осталось лишь изрубцованное и перепрошитое бесконечное количество раз сердце. Всё, что он сделал со мной, всё, что натворил со своей жизнью, с её жизнью – всё это вернулось к нему сполна, и, наверное, я была плохим другом, потому что ощущала спокойствие оттого, что теперь Клод в тюрьме, в которой он проведёт несколько лет своей жизни.
«Из-за тебя я изо всех сил стараюсь
Забыть обо всём.
Из-за тебя я не знаю,
Как впустить в своё сердце кого-то ещё.
Из-за тебя я стыжусь своей жизни,
Потому что она пуста».
Когда песня закончилась, я утёрла слёзы рукавом своей блузки. Пора было отпустить всё это.
И я отпустила.
* * *
Майк и Генри пришли ко мне неожиданно. На тот момент заканчивалась уже шестая неделя моего пребывания в реабилитации, и я чувствовала себя впервые умиротворённой. Увидев старых друзей, я искренне обрадовалась, хоть и ощутила укол в сердце при мысли, откуда они могли узнать о моём местонахождении. Конечно – это он сказал.