Аккуратно усадил ее на стул и с трудом заставил себя отодвинуться от девушки. Возле нее сели две женщины и начали гладить ее по рукам. Подсовывая ложку и тарелку, уговаривая поесть. Я непонимающе смотрел.
Надо было тогда разворачиваться и уходить, совсем, возможно, она бы тогда смогла жить дольше и все наладилось бы.
— Сюда, — дёрнул меня за рукав альфа, усаживая за стол. Нам быстро принесли еды, но аппетит у меня пропал. Я боялся оторвать взгляд от того места, где сидела Ядвига, смотрел, как она аккуратно ест, держа большую ложку в тонких пальчиках. Болезненную худобу ее плеч и спины не скрывала даже просторная одежда.
— Урга! — тихонько хлопнул альфа по столу, привлекая мое внимание, — она больна, ее сломали в застенках НКВД.
— Я не откажусь!
— Ты не сможешь ее не пугать!
— Я буду стараться! — упрямился.
— Понимаю, что ты не откажешься, но хотя бы не торопись с женитьбой. Она сейчас не отличает сны от яви, — просил альфа.
— Хорошо, — пошел я на уступки.
— С ней сейчас надо как с ребенком, понимаешь? — смотрел на меня оборотень.
— Я научусь, — снова посмотрел на Ядвигу, ее покормили и сейчас куда-то уводили.
— Она живёт у леса, у знахарки, — вздохнул мужчина и начал есть.
— Понял, — вздохнул и тоже принялся за еду.
Год… ушел целый год на то, чтобы она меня хотя бы начала узнавать. А когда весной она запахла как женщина, собирающаяся зачать…
Я не смог удержать ни себя, не зверя, поэтому просто забрал ее к себе в дом и сделал своей женой. Она понесла с первого раза, а после этого начала окончательно приходить в себя. Она носила нашего сына очень легко, иногда замирая и прижимая ладони к животу.
— Я не хотела быть матерью, нельзя обрекать ребенка на такую же жизнь, как у меня, — однажды она произнесла эти слова, а затем замкнулась в себе. Вот только тогда я все понял, как был виноват.
— У него будет другая жизнь, я обещаю… — я сказал ей, и обманул, не зная, что ждёт нашего ребенка в будущем. Ядвига знала… и не хотела жить.
Рожать я привез ее в поселок, к знахарке, но все пошло не так. Пожилая женщина, принимавшая у нее роды, через несколько часов произнесла страшные слова:
— О чем ты думал… — заставляя мое сердце почти остановиться.
Родившийся спустя почти сутки сын даже не заплакал. Ядвига была в бессознательном состоянии, у нее началась чахотка. Она сгорела в течении следующих трёх суток, напоследок придя в себя.
— На мне должны были прерваться все беды, ты же… Положил начало новых, сына, внучки… Вся вина на тебе, — она произнесла эти слова, убившие меня, размазавшие по стене комнаты.
И ее не стало… а на руках у меня остался сын. Если бы не он, я бы ушел следом за ней… Знахарка, сунув мне свёрток с младенцем, буркнула;
— Тебя предупреждали! Но вы же, самцы, ничего не слышите, кроме зова плоти. Теперь пожинай плоды своих трудов. Козу возьми, привязала к калитке, будешь поить молоком, может, и выживет пацан, — и вытолкала меня на улицу.
Наш первый год был самый сложный, я жил словно в тумане. Все мое время было посвящено сыну. Я все же смог удержать его на этом свете. Я окончательно замкнулся в себе, продолжая жить в лесу, и только раз в год приезжал в поселок сдавать шкуры. Для сына сшил специальный мешок, и он был всегда со мной. Охота, рыбалка, пасека, лес…
С тоской ждал того времени, когда он пройдет первый оборот. Ведь это многое исправит в мальчике. Он рос очень худеньким, хрупким, мне приходилось носить его на руках до шести лет, он едва мог передвигаться по дому. Про лес и говорить нечего, там он был только на моих руках.
Глава 29
Когда пришло время отдавать его в школу, я даже думать об этом не стал. Он едва по дому передвигался, да ещё и первый оборот вот-вот должен быть. Учил сам, как мог, чтение, числа, что знал. Павел обернулся первый раз в десять лет, вот тогда и стало легче. Его тело быстро набирало вес, силу, и его уже было не удержать дома.
В моей душе тогда воцарился долгожданный покой: сын, наследник, медвежонок… Учил всему, что знал сам, холя надежду, что смогу воспитать достойного мужчину. Наши приезды в разросшийся поселок показывали ему другие возможности для жизни. Однажды я понял, что не удержу его рядом, с тоской глядя на возмужавшего парня. Он быстро начал расти после оборота. К двадцати годам не уступал мне в росте и ширине плеч, и был таким же замкнутым, как я. Мы даже между собой разговаривали редко, перебрасывались несколькими словами и опять умолкали.
В двадцать пять, когда мы приехали сдавать шкуры, он просто взял свой мешок и сказал: