Я изо всех сил пыталась не обращать внимания на шныряющих мимо мышей и крыс, лишь бы они ко мне близко не подходили. От нестерпимой вони в доме к горлу подступала тошнота с позывами к рвоте. Я помнила этот запах. Так пахла дохлая мышь, которую я нашла на дне папиного сундука.
Помню, я тогда так громко орала, что на вопль тут же прибежали родители и брат. Рейн тогда долго смеялся надо мной и называл мышкой-трусишкой. При воспоминании о родных, сердце больно сжалось, а к горлу подступил комок слез. Я расплакалась, громко всхлипывая и размазывая слезы по щекам.
– Чего опять ревешь? – послышался недовольный голос Ойрин. – Есть хочешь?
Едва на меня обращались эти сверлящие глаза, и сухой старческий голос бросал мне отрывистый вопрос, я терялась и уже ничего не соображала, чаще отмалчивалась, но в этот раз я кивнула.
Шея и спина затекли и почти не ощущались, от холода руки занемели.
Протяжный скрип кресла возвестил, что старуха пошевелилась.
В комнате было сумрачно – наступал вечер, в дальнем конце горел очаг, и в нем булькало варево, от которого шел ужасающий запах тухлятины.
Ойрин шаркающей походкой подошла к моей клетке и опустила на пол глиняную плошку с похлебкой.
От пара, который поднимался над посудиной, в носу нестерпимо засвербело, а глаза заслезились от попыток сдержать чихание.
– На, ешь, – злобно рыкнула она, пододвигая ко мне плошку клюкой. – Не ровен час, помрешь от голода. Смотритель за тебя с нас спросит.
Переведя взгляд на миску, я заметила огромного таракана, который сидел на краю и шевелил усами. С отвращением я оттолкнула посудину, да так, что все содержимое оказалось на полу. Длинные пальцы старухи с длинными загнутыми ногтями с желтоватым оттенком вцепились в мое запястье.
– Я заставлю тебя есть, маленькая дрянь, даже если мне придется силой вливать в тебя пойло, – прошипела Ойрин, замахнувшись на меня своей клюкой.
Почувствовав, как горло стягивает холодная петля страха, я забилась в ее руках, пытаясь вырваться.
– Мерзость! Я не собираюсь есть ваших тараканов и крыс, – отчаянно завизжала я.
– А чего же тебя надо, противная девчонка? Лягушек? Воробьев? Или жирных сверчков тебе подавай? – крикнула Ойрин, все сильнее впиваясь в кожу руки своими ногтями.
Боли я почти не чувствовала, только судорожно пыталась вдохнуть. А потом я зажмурилась и закричала. И от собственных криков чуть не оглохла.
Внезапно дверь распахнулась, и я испуганно замолчала: в проходе стоял Призрак и тяжело дышал.
– Что здесь происходит? – рявкнул он, сверкнув гневно глазами. – Я просил, чтобы вы присмотрели за девчонкой, а не колотили ее.
– Никто к ней пальцем не прикасался, – не своим голосом завопила старуха, подскочив на месте. – Я ей еду даю, а она все выбрасывает.
Ойрин указала клюкой на пустую плошку возле клетки.
Я всхлипнула, зажмурилась, сдерживая слёзы, раскачивалась взад и вперед. Обхватив руками колени, я спрятала в них свое лицо. Босые ноги с поджатыми пальцами прижимались к трясущемуся от холода телу.
– Почему она сидит в клетке? – злился Призрак.
– Твоя девчонка очень шустрая – пыталась сбежать, – старуха прошамкала губами и прошла к своему креслу возле очага.
Смотритель сокрушенно покачал головой.
– Идиоты, – сквозь зубы процедил он. – Выпустите ее немедленно!
Один из гоблинов поплелся открывать клетку. Вырвавшись из заточения, я бросилась в проход.
Не останавливаться. Бежать вперед и ни о чем не думать. Просто бежать, а как на улице окажусь, спрятаться где-нибудь, чтобы никто никогда не нашел.
В последний момент меня поймала твердая мужская рука и за шиворот подняла над полом.
Я закричала и зубами впилась во что-то мягкое.
– Еще раз так сделаешь – здесь оставлю. Поняла? – Призрак с силой тряхнул меня. Да так, что искры посыпались из глаз.
– Лучше сам съешь, упырь проклятый! – огрызнулась я, сама не ожидая от себя такой смелости.
Я зажмурилась, ожидая удара, но тут над ухом раздался оглушительный хохот.