Эта форма классная. Вот классная! «Ларгусу» она идет. Мой язык присасывается к небу, и я, выпучив глаза, смотрю на идеальный белый верх и идеально сидящие белые штаны. Он и их шил на заказ?
— Случилась беда, Слава! — произношу на одном дыхании.
Он откладывает свой нож. Это хорошо. Когда я скажу ему, что больше не выйду в зал, лучше убрать все колюще-режущие предметы из зоны его видимости и досягаемости.
— Не удивлен, Аксинья.
— Там, — указываю в сторону, откуда прибежала, — там мои родители. Стоят, пьют, общаются. Они здесь гости, Слава!
Его вздох прокатывается по нервам и не несет ничего хорошего. Для меня.
— В таком случае предложи им закуски первым.
— Слава! — почти хнычу. — Не бросай, а. Не вынуждай меня целовать тебя.
Мой фашист прищуривается и долго смотрит в глаза. Платье стало жать в области груди. Думаю, причина в пульсе, который раздувает грудную клетку.
А потом опускает взгляд на мои губы. Грымза не разрешила воспользоваться даже обычной помадой.
— Это угроза?
Выпрямляюсь. Совсем не заметила, как мы стали ближе. Я про расстояние между нами. От Славы пахнет мужским парфюмом, а не едой. Его ресницы подрагивают.
— Вы не оставляете мне выбора, Вячеслав Борисович.
Глава 20. Аксинья
Между мной и Славой битва взглядов. Перестала узнавать в нем того, кто делал мне сэндвичи утром и показывал, как чистится картошка.
— То есть ты мне не поможешь? — интересуюсь из вежливости, потому что вижу, как его брови ползут вверх в немом вопросе: «Ты возвращаешься к своим обязанностям? Немедленно?».
Где тот парень, который читал французский рэп? Все просто — его поглотил злой фашист под именем Вячеслав Борисович Цербер.
— Помочь с чем? — имеет совесть еще спрашивать.
Вот бы сейчас содрать с себя ужасное платье, откинуть туфли и уйти с гордо поднятой головой. Жаль, на улице зима, и одной отсюда я не доберусь до города. У меня же нет денег.
— Я могу остаться здесь, на кухне.
Слава морщится, как от зубной боли.
— А что? Я быстро учусь. Умею чистить картошку и вообще... Ты плохо меня знаешь.
— Как раз таки наоборот, Аксинья, — «Ларгус» отворачивается и бурчит себе под нос, но тишина стоит на кухне такая, что я слышу каждое движение его волос на голове, когда он делает длинный вдох и выдох.
— Значит, Вы оставляете меня одну в этой беде? — делаю акцент на «вы». Снова необъяснимая вражда между нами, что на «ты» никак нельзя обращаться.
— Это не беда. Это ваши родители. А Вы на работе, которая, кстати, неплохо оплачивается.
«Сколько?» — вспыхивает в голове. Тут же картинки яркими вспышками перед глазами крутятся: тушь, помада, полный бак бензина, настоящий капучино, маникюр, педикюр, своя квартира-а-а...
Но я лишь отхожу от этого предателя на шаг назад. Это надо же, я сплю в его кровати, а он не желает спрятать меня здесь. Негуманный поступок.
— На работе, — говорю обиженно, но жестко и уверенно, вскинув подбородок. Гордая и непреклонная! — в ужасном неудобном платье.
— Ну... Вы приехали не для того, чтобы...
— Этими туфлями можно заколачивать гвозди. В чьи-то мозги!
Слава опускает взгляд по моим ногам к туфлям и хмурится. Что, не нравится стиль? А цвет? Мне он напоминает растаявший снег с площадки для выгула собак.
— Я уже натерла ноги. А одну девочку заставили смывать красный лак. Настоящее кощунство, учитывая, какой вред это наносит ногтям. Бесчеловечные условия, которые я готова вытерпеть, но...
Замолкаю. В этот момент ему должно стать стыдно, и я уже жду желанный для меня вопрос: «Как я могу сгладить ситуацию?» Мой заготовленный ответ: «Достаточно будет дать мне другую работу. Я согласна следить за поварами, дегустировать еду перед подачей и помогать с сервировкой посуды».
Но Слава непреклонен. Его взгляд острее ножа для разделки рыбы.
— Но у меня тоже своя работа, Аксинья.
— Значит, ты отказываешь мне? — неосознанно возвращаюсь к «ты».
Фашист скрещивает руки на груди. Его предплечья напрягаются, видно каждую мышцу и жилку, которая работает, когда он стругает свой лук и что он еще там на кухне делает?
— Мне возвращаться в зал?
— Будь добра, — язвительно бросает.
Перевожу это, как «чеши уже отсюда»! В животе рождается огненный ком, который разрастается и становится все больше и больше. Он охватил всю меня, я даже смотрю сквозь языки пламени.
— Я пошла, Вячеслав Борисович. И оставляю Вас здесь одного. Можно сказать, бросаю!
Разворачиваюсь на мысочках под противный скрип туфель. Сжечь того, кто сделал их. Идти быстро не получается. Во мне поселилась обида, желание доказать, что я справлюсь и в противовес хочется закрыться в номере и поплакать.