Последующие несколько дней Лиля его избегала. Передала ему через прислугу, что заболела и ходить в институт пока не будет. А потом Федю вызвал к себе Сафин и сообщил, что до следующей недели он свободен, и это никак не скажется на обещанном гонораре. Трофимов, конечно, был недоволен таким положением дел. Ему непременно хотелось заполучить все данные с ноута Сафина и лишнее промедление действовало на него раздражающе. Это тоже вносило свою лепту в тот раздрай, который постепенно рос внутри опера.
Когда через неделю Дубравин вернулся к исполнению своих обязанностей и повез Лилю в институт, она отнеслась к нему очень холодно. И это задевало сильнее, чем ее прежний сарказм и издевки.
— Слушай, ну прости меня, — снова попробовал он извиниться. — Знаю, что повел себя как последний мудак. Но я, правда, не хотел, чтобы все так вышло…
— Я уже сказала тебе, забудь. Ничего не было. Все.
Чего уж она добивалась — действительно хотела показать, что не хочет это вспоминать, или чтобы он мучился совестью, — Федя не знал. Однако ее слова вызвали обратный эффект. Он снова начал злиться. Какая-то совершенно дурацкая ситуация вырисовывалась. Сама его потащила на эту вечеринку, сама напоила, сама уложила, а теперь упрекает в том, что это произошло. И чего она теперь от него ждет? Свадьбы? Да зачем ей это? Она же его совершенно не знает! Зачем выходить замуж за первого встречного, да еще и ниже по социальному положению?
Всю неделю Дубравин отвозил ее в институт в полном молчании. Она даже не смотрела в его сторону, словно того и не было. Но ее молчание все равно словно кричало о том, как сильно он ее обидел. И это действовало на нервы. Отвлекало от работы, от поиска возможных путей скорейшего выполнения поставленной задачи. И это он еще не подозревал, что случится дальше.
— У меня проблемы, — заявила она однажды по дороге в институт и, когда опер кинул на нее сосредоточенный взгляд в зеркало заднего вида, сухо добавила: — Мой жених… ему нужна справка о том, что я все еще девственница… Без этого свадьбы не будет. И тогда отец меня просто убьет. У нас с этим строго.
Словно обухом по голове.
— И… что делать? — помолчав, скорее уточнил, Федя, словно она знала ответ, но пока не раскрывала, давая ему возможность подумать.
— Как что? — с досадой переспросила Лиля. — Нужно купить такую справку. У тебя есть какие-нибудь знакомые в нашей больнице?
Дубравин покачал головой. Заводить связи в городской больнице надобности не было, по долгу службы все комиссии он проходил в ментовском госпитале. Единственное, кого он знал здесь, так это патологоанатом, к которому частенько приходилось обращаться по работе за выписками по случаям с летальными исходами, но вряд ли тот мог чем-то помочь в данном деле.
— Попробуй договориться с врачом, за деньги… — предложил опер.
— Ага, договориться, думаешь это так просто?! Вот ты иди и договаривайся! — Лиля не скрывала своего разочарования. Видимо, всерьез рассчитывала, что он ради нее свернет горы.
— Я тоже не собираюсь ходить и клянчить справку у гинеколога. Как ты себе это представляешь?! — в который раз внутри забурлила злость. Так случалось всегда, когда его пытались склонить к тому, чего он делать категорически не хотел. Сейчас даже чувство вины не спасало — видимо, он с ним уже свыкся.
— Так я и знала! — так же зло, ядовито, с желчью воскликнула Лиля и процедила что-то на своем языке. Явно, не пребывая в восторге от опера, а, скорее, судя по длине цитаты, прямо обвиняя его в своем грехе.
Ну ни хрена себе, подумалось Дубравину, теперь его материт! А этого он точно никому не позволял!
— Че?! — агрессивно выпалил он, уже не заботясь о том, что с него слетает маска учтивого и покорного работника.
Лиля сразу поняла, что обороты лучше бы сбавить. В зеркало заднего вида на нее теперь смотрел незнакомый и жесткий человек, которого точно не заставишь плясать под свою дудку. Холодные глаза под грозно сдвинутыми бровями вызывали ощущение озноба на коже даже в теплый майский день.
— Что мне теперь делать? — спросила она уже гораздо спокойнее.
— Подругу какую-нибудь попроси, пусть вместо тебя ко врачу сходит. Или у тебя нет таких подруг? Все уже «того»?