Дон Хайме не узнает своего сына. И страдает от этого. Он видит в новоявленной агитации Диего и в его идолопоклонстве перед этим Сталиным горестный знак того, что его долгий труд духовного воспитания пошел прахом.
Впрочем, с тех пор как Диего вошел в приемную семью, он, кажется, только и думает, как бы ее огорчить, будто наказывает за что-то. Еще ребенком он был угрюмым, хмурым, отказывался наотрез от всех проявлений нежности, словно какая-то неведомая сила ему их запрещала.
И в отрочестве непостижимая злая обида живет в нем, какой-то безмолвный гнев, затаенная враждебность к вещам и людям, впору предположить, что нечто непоправимое случилось в его жизни, еще прежде чем он узнал взрослые страдания.
Его слова ранят. Он уже знает их силу. Из молодых, да ранний.
Но, не решаясь выплеснуть свою злость на отца, он обращает ее против мачехи, в глазах которой сразу угадал слабость, какой-то надлом. И ей достаточно сказать слово, чтобы он тотчас дал яростный отпор. Ты мне не мать, бросает он, полыхая безжалостным взглядом, на любое ее замечание.
У тебя нет на меня прав, говорит он ей недобрым голосом, если она задает ему вопрос, например, о кратных числах или спряжении глагола «быть».
А вынужденный терпеть ее поцелуи перед сном, он нарочито вытирает щеку, и тогда донья Соль кусает губы, чтобы не разрыдаться.
Это плохо кончится, не раз предсказывала Хустина (прислуга, которую донья Пура рассчитала якобы потому, что от нее пахло луком, а истинные причины ее увольнения по сей день неизвестны).
Донья Соль не смеет пожаловаться супругу на поведение мальчика, боясь еще усугубить этим его враждебность. Но маленький Диего неуклонно гнет свою линию и забирает все большую власть над мачехой. Дошло до того, что он, стоит ей к нему обратиться, говорит ей Помалкивай, или Заткнись, или Иди к черту, с той жестокостью, на которую способны дети.
Да что с тобой, мой маленький? — спрашивает донья Соль, глядя на него с мольбой.
Не называй меня маленьким! — орет Диего.
И донья Соль с побитым видом и дрожащими губами снова молчит, сдерживая рыдания.
Дон Хайме не видит или притворяется, будто не видит враждебности сына по отношению к его супруге. Зато он тревожится из-за его отнюдь не блестящих успехов в школе, но утешается мыслью, что со временем сын будет заниматься землями.
Диего, однако, не скрывал этого с малых лет: он ненавидит деревню. Ненавидит эту глухую дыру, удерживающую рекорд самой отсталой деревни в Испании, — он говорит это хриплым от злости голосом. Не желает он гнить здесь подобно всей этой деревенщине, не имея иных интересов в жизни, кроме цены на кило оливок, ущерба от града и запоздалой уборки картофеля. Не хочет походить на управляющего, который поливается по воскресеньям одеколоном, чтобы отбить запах навоза, и уж тем паче на Пеке, мажущегося бриллиантином, чтобы хоть волосами блестеть за неимением лучшего. Да и всех их он на дух не переносит, этих крестьян, которые видят в нем сеньорите, как сыр в масле катающегося, а ведь он-то наотрез отказывается быть папенькиным сынком, он-то только и хочет забыть своего папеньку, забыть свое рождение, забыть большую семью Бургос и жить иной судьбой, своей собственной.
И его нежелание владеть вотчиной, которой жаждут почти все в самых несбыточных своих мечтах, оскорбляет крестьян его деревни, не имеющих за душой ничего. Пусть он груб со своей мачехой и нелюдим по характеру, это еще куда ни шло, можно всего ожидать от ребенка, невесть откуда взявшегося, может быть, даже, не испанца; пусть у него огненные волосы, как у индейца из Дакоты, с этим тоже можно смириться, но что он отказывается управлять землями своего отца, по плодородию далеко превосходящими все окрест, это уж нет! нет! и нет! Тут крестьяне единодушны, Диего занесся. Горд не в меру.
Да кем он себя возомнил?
И в кого такой уродился?
В этом-то и вопрос.
Говорят, он валяется в постели до девяти утра, полирует ногти и читает книги Карла Маркса.
Кого-кого?
Русского прорицателя, который собирается перевешать всех богатеев вроде его отца, если хочешь знать.
Нет бы делом заняться.
Ладно, нас это не касается.
Сколько бишь ему лет-то?
Да уж к двадцати.
Пора бы за ум взяться.
Что ни говорите, фрукт-то с гнильцой, а когда фрукт с
Сразу видно по его
Бедный отец!
Еще хлебнет он с ним горюшка!
А то!
Но Диего не готов простить свое несчастливое детство тем, кого он считает ненастоящими родителями, чье наследство для него подарок незаслуженный и недолжный, тяжкое бремя, вовлекающее его в историю, в которой он всегда чувствовал себя чужаком.