Не понимаю. Не понимаю, почему все это чувствую.
Вытаскиваю из горы хлама металлический кубок — получил его в десятом классе за победу на городских соревнованиях по плаванию. Словно не обо мне…
Беру первый попавшийся рисунок и поджигаю его снизу спичкой. Огонь ласково скользит по бумаге вверх, наполняется силой, приобретает глубину и оттенки. Когда он почти добирается до моих пальцев, размыкаю их, и угольно-черные, на вид хрустящие, останки рисунка, догорая, планируют в чашу кубка. От этого зрелища становится легче. Тогда я беру следующий лист.
От дыма слезятся глаза и режет легкие. Я распахиваю обе створки окна и собираю рисунки в неровную стопку.
Не хочу это чувствовать. Хочу излечиться. Хочу нормальной жизни.
И у меня получается.
На целых пятнадцать минут.
Глава 16. Я ничего никому не должен
Мама распахивает дверь:
— Я думала, ты уснул… Что за вонь такая? Что горит?!
Я иду на кухню только для того, чтобы она замолчала.
Пытаюсь есть, а кусок в горло не лезет — в прямом смысле слова.
— Сынок, ты что, заболел? — Мама прикладывает холодную ладонь к моему лбу. Я шарахаюсь.
Только сейчас замечаю, что на ней длинное бежевое платье, волосы уложены волнами. И при этом в домашних тапочках с помпонами. Значит, урода еще нет, но скоро объявится. И поведет выгуливать мою маму. Ведь невозможно же держать ее взаперти все время.
Почему лучшие женщины выбирают мудаков? Ведь это ее зонт, он ей дорог. Какого хрена он выбросил его? Дважды?!
— Мам, почему ты терпишь этого урода? — спокойным тоном спрашиваю я, а внутри меня всего колотит.
Ковыряю отбивную — и поднимаю голову, слишком уж тихо. Мама смотрит на меня такими глазами, будто перед ней черт сидит. Точно… я же никогда не называл его уродом вслух.
— Не говори так о твоем отце! — взвинчивается она.
— Он мне не отец, — сквозь зубы отвечаю я.
— Отец! Ты должен называть его папой!
— Мне двадцать лет. Я вообще ничего никому не должен! — Я со звоном бросаю вилку на стол.
— Ты живешь в его квартире!
— Я живу здесь только для того, чтобы тебя защищать!
— Он ни разу меня и пальцем не тронул!
— Я видел синяки, мама!
— Я просто ударилась! Я же говорила!
С грохотом отодвигаю стул. Какое-то долбанное кино!
Иду в свою комнату.
— Твой брыкается? — слышу голос урода из коридора. — Высечь его надо как следует. Меня отец сек… — Дальше меня так накрывает, что я не слышу окончание фразы.
— Эй, ты! — звучит уже под дверью, и тон такой, что я подтягиваю к себе деревянный стул, чтобы в случае чего было удобно схватить его за перекладину на спинке. — Еще раз мать доведешь до слез, урою!
Но в комнату не входит.
Урод!
Урод! Урод! Урод!
Метаюсь, как зверь в клетке. Зажимаю руки под мышками, чтобы не натворить чего. Подхожу к стене и упираюсь в нее лбом. Ударяюсь в нее легонько, потом сильнее. Больно, аж за ушами трещит, но проще не становится.
Тогда что? Что мне делать?!
И тут взгляд, будто внезапно примагниченный, падает на перочинный нож в свалке вещей из коробок. Я хватаю его и выбегаю на улицу.
Глава 17. Я должен тебя забыть
Я этого не планировал. Ноги будто сами несут меня по ледяной улице, изо рта валит пар. Если бы планировал, то хотя бы накинул куртку, а так в одной футболке. Но во мне столько ярости — на себя, на урода и мудака с зонтом — что холода и не чувствую.
Поздний вечер, на улице никого, только вдалеке носится собака с неоновым ошейником.
Парковка у дома забита до отказа, места здесь занимают еще до семи, а значит, урод припарковался где-то подальше. Там, где нет камер. Я быстро нахожу его машину у обочины, напротив здания теплоузла.
Иду прямиком к “Гелендвагену”.
Новый виток ярости — и при этом абсолютное ледяное спокойствие и абсолютная уверенность, что я все делаю правильно. Что другого пути нет. Будто и не сам делаю, а что-то меня направляет. Засовывает мою руку в карман джинсов, достает складной нож.
На ходу раскрываю его и со всей силы всаживаю в шину. Нож отдает в руку, пронзая верхний слой резины, потом скользит легче. Из шины с шипением выходит воздух. Вытаскиваю нож и всаживаю его снова. И снова. И снова. Да, я именно этого и хотел! Выместить! Злость! Избавиться! От яда!
Затем перехожу ко второй шине, к третьей. Когда поднимаюсь, чтобы идти к четвертой, боковым зрением улавливаю тень возле теплоузла. Может, и показалось, но ощущение, что за мной наблюдают, останавливает меня. Если урод узнает, что я сделал, точно уроет.
Я возвращаюсь домой. Запираюсь в своей комнате, включаю настольную лампу и заваливаюсь на кровать. Меня действительно отпустило, стало легче дышать. Мысли словно проясняются… И тогда вижу, во что превратился, кем я стал. Или я всегда был таким, просто притворялся нормальным перед другими, перед собой? чувства к этой женщине вывели меня на чистую воду, показали, какой я на самом деле.