— Мне обидно, Стас. Я не люблю, когда со мной играют.
— А я играл?
— В подсобке, в первый раз. Ты подавал мне сигналы. А потом спросил про эту женщину — это было слишком. И вот сегодня снова. Я хочу компенсацию морального ущерба.
Бросаю окурок в снег, засовываю руки в карманы куртки. Ну чего ей надо?
— Чего тебе надо? Конкретно.
— Один поцелуй. Всего-то.
— Я люблю другую женщину.
— Да-да, ты уже говорил. Так что насчет поцелуя? — улыбается она.
Я сплевываю в снег. Меня это уже достало.
— Я заберу у тебя пригласительный прямо сейчас. Легко.
— А я шепну пару слов охране, и ты не попадешь на вечеринку ни с пригласительным, ни с удостоверением депутата — или что ты еще ради нее придумаешь. — Вероника убирает с лица прядь волос, оглядывается. В ее голосе появляется нетерпение: — Смотри, что сейчас будет. Ты должен для себя определить, насколько тебе нужен пригласительный. Ты или целуешь меня, по-настоящему, чтобы я завелась, и уходишь с призом, или катись к черту.
Первая реакция — ее послать. Я уже открываю рот, чтобы это сделать, но она протягивает пригласительный.
— Вот. Он твой, без обмана
Медленно поднимаю руку, Вероника разжимает пальцы, и я тотчас же выхватываю белый прямоугольник, тисненый серебром. Он приятный на ощупь, словно бархатный, чуть пахнет сигаретами.
Я расстегиваю куртку и прячу его во внутренний карман.
Поцелуй — небольшая плата. Можно подумать, я никогда не целовал женщин без любви.
— Мне должно понравиться, — напоминает Вероника. — Халтуру не приму.
Без любви целовал. Но никогда не целовал, когда любил другую.
Насколько мне действительно важен этот пригласительный?..
Я делаю шаг к Веронике, расстегиваю молнию ее куртки, медленно, глядя ей в глаза. Запускаю под куртку ладони, притягиваю за талию к себе. Под курткой у нее жарко, а губы холодные. Она тихо стонет, и я невольно прижимаю ее крепче. Обхватываю ладонью ее затылок, чтобы направлять поцелуй, контролировать ее. Веронике нравится, знаю… А потом она прикусывает мой язык и отстраняется.
— А это что значит?! — с недоумением спрашиваю я.
— Хочу с огоньком, Стас. Хочу почувствовать в тебе мужчину.
Недолго думая, обхватываю ее шею и тяну на себя так, что Вероника едва ли не впечатывается в меня губами.
И вдруг она упирается в мою грудь ладонями и с силой отталкивает.
Я уже не держу ее, вообще не понимаю, что Вероника творит, а она молотит меня кулаками. Да что за хрень?! Я облизываю губу, во рту — привкус металла.
Ну и кто из нас ненормальный?!
А потом на мое плечо ложится тяжелая мужская ладонь и следом звучит вопрос:
— Ника, этот козел к тебе приставал?
Глава 40. Нет слов, даже матерных
Я оборачиваюсь, замечаю фигуру передо мной и несколько поодаль, а в следующее мгновение получаю такой удар в челюсть, что на долю секунды кажется, будто она отлетела. Боль дикая, искры в глазах. Не успеваю выпрямиться, как в меня снова летит кулак. Я чудом уворачиваюсь — рефлекс, сформированный в подростковых драках.
— По лицу не бейте, — говорит Вероника. — Жалко мальчика.
Я кидаюсь на главного — самого крупного, с наглой мордой и дурацкой ухмылкой. Он такого не ожидал, я легко опрокидываю его на землю, и первый удар приходится ему аккурат в скулу.
А второй уже цели не достигает: кто-то из его приятелей валит меня в снег. Рюкзак летит в одну сторону, шапка в другую. Их четверо. Все, что я могу делать дальше — это защищать голову и живот, пока на меня обрушиваются удары кулаками и ботинками.
Не знаю, сколько это продолжается. Во рту привкус крови и грязного снега, песок хрустит на губах. Снег за шиворотом, в ушах, под джемпером. Хорошо, что куртка зимняя. Плохо, что расстегнута.
Потом град из ударов разом прекращается, будто все четверо одновременно выдохлись. Черные тени отступают, надо мной нависает белая.
— С тобой было весело, — вполголоса говорит она. — Пригласительный твой, заслужил. — И, уже уходя, бросает через плечо: — Я увольняюсь. Удачи тебе с Мирославой.
Лежу на боку, щекой в снегу, который кажется горячим, и смотрю, как на опрокинутой картинке четверо бугаев и девушка садятся в машину, сверкающую, как новогодняя ёлка.
Мне так хреново, что воображение само собой, без моего усилия рисует Миру. Она садится возле меня на корточки и берет в ладони мою руку.
— Кто это сделал? — взволнованно спрашивает Мира, осторожно поглаживая окровавленные костяшки пальцев, потом подносит к губам, целует.
— Не надо, — прошу я. — Испачкаешься.
Мира переживает, а мне так радостно, что она рядом! Сейчас я даже боли не чувствую. Тяну ее за рукав, она падает на меня, смеется.