— Я не буду тебе мстить, — говорит она. — Потому что уже отомстила.
Глава 48. Простишь?
Я невольно наклоняюсь ниже, чтобы поймать ее взгляд.
— В смысле?..
— Я рассказала твоему отчиму про шины
А дальше Ёлка начинает тараторить так, что я едва поспеваю за мыслью: я не отвечал на звонки, она приехала ко мне, увидела, проследила, рука сама потянулась к телефону…
— Ты сдала меня отчиму?! — Не верю своим ушам! — Он же меня из дома выгнал!
— А ты назвал меня подстилкой! Меня! — зло выкрикивает Ёлка. — Ну чего ты так смотришь?!
Я не знаю, что ей ответить. Что мне жаль? Что я чувствую вину? Не за то, что бросил ее сейчас, а за то, что не бросил тогда — когда впервые побрился налысо, после смерти отца. Вокруг меня была выжженная пустыня. Пробки в голове выбило напрочь. Я должен был оставить эту девочку в покое, должен был заставить ее уйти, жить своей жизнью.
Я ведь понимаю, как это — любить безответно. Все силы направлены только на того человека, все мысли. Постоянный эмоциональный шторм, вопрос жизни или смерти. Ты находишься на пределе возможностей и даже не знаешь, правильно ли поступаешь. В таком состоянии ты способен на самые отчаянные поступки.
— Значит, мы в расчете, — спокойно говорю я и удивляюсь тону своего голоса не меньше Ёлки.
— И что, — она хищно прищуривает глаза, — теперь ты не боишься, что на вечеринке я снова на тебя накинусь? Что я не отъебалась от тебя окончательно?
— Ну все. Прости. Простишь? — Машу перед ее носом пригласительным.
— Это не значит, что ты не мудак, — примирительным тоном говорит она.
— И за базаром следи, когда будешь цеплять мужчину своей мечты. Это твой шанс, не упусти. — Я отдаю ей пригласительный.
Ёлка переминается с ноги на ногу, смотрит на носки сапог.
— Слушай, Стас… А если я избавлюсь от пирсинга и косичек, если стану, как раньше, нормальной… может, ты снова на меня западешь?..
Она вскидывает голову. В ее взгляде нет ни капли иронии или яда. Там что-то такое настоящее, от чего сжимается сердце.
Я беру ее лицо в ладони.
— Ёлка, твоего Стаса больше нет, я уже совсем другой человек. Я живу ради нее. Прощай!
Очень осторожно, легким касанием, целую ее в кончик носа и ухожу.
Глава 49. Надо поговорить
Я столько времени шел к своей мечте… и не сдвинулся с места. По-прежнему живу фантазиями и какой-то маниакальной уверенностью, что мы с Мирой будем вместе. У меня до сих пор нет плана, а любая попытка его построить приводит к осознаю, что он неосуществим. Я живу, надеясь на чудо. Любой, узнав мою историю, покрутил бы пальцем у виска.
На пути к своей мечте я только теряю. Я лишился работы и дома, меня необоснованно обвинили в воровстве и обоснованно — в порче имущества, меня отделали сразу четверо, я еще больше отдалился от мамы, чем это было после армии. И ничего не получил взамен.
Тогда почему я чувствую себя счастливым? Почему мне так хорошо?..
Иду, улыбаясь, по вечерней заснеженной улице, куртка расстегнута, изо рта валит пар. Прохожу мимо катка. Там дети, взрослые, они смеются, пищат, падают — веселая пестрая кутерьма. Из динамиков звучит песня, совсем не из моего плейлиста, но что-то в ней меня цепляет. Я останавливаюсь, чтобы дослушать ее до конца.
Раскрой книгу, раскрой море.
Переливы зелёных волн.
Миллионы чужих историй.
В тихий штиль на бумаге — соль…
Вибрирует телефон, смотрю на экран. Урод. Он так у меня и подписан. Стиснув зубы, отвечаю на звонок.
— Надо поговорить, — заявляет он.
Объясняю, где меня найти.
Я дожидаюсь его на лавке возле катка, рядом со мной то и дело переобуваются дети и взрослые. Хочется курить, но здесь нельзя. Так что я просто сижу и наблюдаю за людьми, за их простыми радостями. Кто-то впервые встал на коньки, кто-то научился ездить задом наперед. Парочка подростков катается, держась за руки, и, когда девушка спотыкается, парень ловко и, в то же время, нежно ее подхватывает.
Урод грузно садится рядом.
— Мамка твоя просила передать. — Он ставит между нами объемный целлофановый пакет с нарисованными розами. — Там оливье, буженина, какой-то салат, вроде с ананасами. И, собственно, ананас.
— Не надо. — Засовываю руки в карманы куртки, нащупываю зажигалку и с легким нажимом катаю большим пальцем по колесику, туда-сюда.
Так и сидим, глядя на каток, но только не друг на друга.
— Ну и зачем ты так с ней? — с какой-то непривычной, уставшей интонацией спрашивает урод.
— Я Новый год праздную с семьей друга, у них там нет проблем с продуктами.
— Ну тогда ясно.
Урод не наседает, не бесится, даже матом не ругается. Он вообще не кажется сейчас большим и злобным, будто внезапно уменьшился, обмяк. И я, похоже, тоже в душе обмякаю, потому что говорю ему: