Когда мы доходим до конца парковки, я не выдерживаю и оглядываюсь. На одиннадцатом этаже сверкает иллюминацией окно.
От авторов:
Дорогие читатели! Когда мы планировали мини-книгу объемом 40 тысяч знаков, то собирались рассказать историю безответной любви. Да, Стас не может быть с Мирой — они как кусочки из разных пазлов, им не состыковаться. Но любовь — настолько сильное чувство, что, даже невзаимная, она может изменить человека, перевернуть всю его жизнь, стать фундаментом для счастья. Вот такой вот планировался простой посыл с привкусом грусти…
Как думаете, как на такой посыл отреагировал бы Стас? (только, пожалуйста, цензурно)))
Если вы читали наш пост https://litnet.com/shrt/rk2g, то уже знаете, что именно Стас, а не авторы, стал творцом этой истории. Все, что мы могли, — это не дать ему наломать дров) Поэтому... дождитесь эпилога! Мы выложим его уже сегодня. И, поверьте, вы не захотите его пропустить.
Эпилог
— Эй, художник! Спускайся, обед! — с высоты восьми метров Света кажется совсем хрупкой и маленькой, а в этом пышном сарафане еще и воздушной — настоящая фея Динь-Динь.
Я спускаюсь на подъемной платформе. Стягиваю перчатки и малярную маску и, вытягивая шею, осторожно целую Свету в щеку — я весь в краске. Она протягивает мне еще теплую пластмассовую коробку. Судя по аромату, там жареная курица с картофельным пюре. Обожаю.
За два года Света, кажется, изучила все мои привычки. Мне с ней интересно, хорошо, спокойно.
Я снова занялся плаванием. Не пью, не курю. Даже отрастил волосы, теперь их можно взъерошить рукой, что мама с удовольствием и делает.
Нашел работу по душе — разрисовываю стены в ресторанах, офисах, клубах. Я успокоился. Я цельный, я знаю, чего хочу. И теперь отчетливо понимаю: у меня — того, прежнего — не было никаких шансов с Мирой, даже будь она одна.
Любопытно получается: важные для тебя люди могут изменить тебя, даже если вы не вместе. Даже если вместе никогда не будете. Просто ты все равно тянешься вверх, за ней.
Мне по-прежнему болит, если Степа мимоходом упоминает ее в разговоре — сам я никогда не спрашиваю. Я ни разу не видел Миру за эти два года, не искал встреч. Но она по-прежнему живет в моем сердце, в моих рисунках. Часто приходит ко мне во снах. Иногда я просыпаюсь в страхе, что вслух произнес ее имя.
— Как же красиво! — Света смотрит на рисунок, задрав голову.
Улыбаюсь. Похоже, получилось.
— Подожди, — говорю я и за руку отвожу ее подальше, к противоположной стене. — Вот отсюда смотри.
Теперь мы оба задираем головы. Это лучшее граффити, что я создал в жизни. А может, вообще лучшее из всего, что создавал. На огромной — больше ста квадратных метров — стене парит женщина с крыльями. Особенно эффектно рисунок выглядит сейчас, когда на него из широкого окна падает солнечный свет.
— Нравится? — спрашиваю я, не сводя взгляда с рисунка.
— Она прекрасна…
— Да, она прекрасна, — отвечаю я, и сердце сжимается: в окне летят облака, их тень скользит по рисунку, и на мгновение кажется, будто крылья незнакомки приходят в движение.
Я не смог прекратить все одним махом. Даже когда лишь думал об этом, ощущение было такое, будто непристегнутый лечу по трассе со скоростью двести и надо со всей дури ударить по тормозам. Я бы просто вылетел головой в лобовое стекло.
— Это словно… какой-то особенный для тебя рисунок, — угадывает Света, она вообще удивительно меня чувствует.
— Это, — пожимаю плечами, — память. Прощение… Прощание… Не знаю.
Дверь распахивается, и в зал вваливается Степа.
— Кофе прибыл, — говорит он, протягивая бумажную подставку со стаканчиками.
Я беру эспрессо, Света и Степа — латте.
— Ну как? — спрашиваю я у Степы.
Он смотрит на рисунок, но как-то без особого восторга. А потом я понимаю, что толком и не смотрит — думает о чем-то своем.
— Эй, мажор, что случилось? — спрашиваю.
— Да так…
Света схватывает на лету: придумывает срочный повод оставить нас одних. Я провожаю ее до двери и возвращаюсь.
— Так, давай, рассказывай, — говорю я таким тоном, чтобы понял — не отвертится.
— Да блин… — Степа чешет затылок, морщится. — Родители разводятся.
Я замираю, не донеся стаканчик до губ.
— Как… — прочищаю горло, — разводятся?..
— Похоже, у отца кто-то есть.
— И… — Я морщусь, сжимаю стаканчик до легкого хруста. Картинка перед глазами распадается на черные пятна и собирается снова. — И как твоя мама?
— Я не знаю. Мы не говорим об этом. Думаю, хреново.
Я невольно оглядываюсь на рисунок. Меня бросает то в жар, то в холод. Я бы сейчас нырнул в прорубь, если бы мог. Или хотя бы бросился бежать. Но я стою, не двигаясь, и смотрю ей в глаза.