Просунуть руку в узкий проем он не смог, пришлось воспользоваться обувной ложкой, и наконец находка выбралась наружу, вся в хлопьях пыли. Осторожно отряхнув их, Илья увидел, что на клочке ткани остались бурые разводы, очень напоминающие засохшую кровь.
«Остынь, Лахтин, — сказал он себе, подавляя разгорающуюся радость. — Кусок окровавленной тряпки в доме, где живут здоровые фертильные женщины, — это более чем нормально! Возможно, у них просто порвался пакет с мусором, этот клочок выпал, а они его не заметили и случайно затолкали в щель. Или заметили, но поленились убрать».
Довод в принципе звучал убедительно, но и потемневший воздух, и вонь, которую Илья уже еле терпел, и вся его животная интуиция утверждали, что кровь связана именно с умершей женщиной, и никак иначе. Либо клочок оторвался от ее одежды, либо от тряпки, которой они оттирали следы. Он еще не мог определить, что именно с ней случилось, но для того, чтобы выбить Сонию из колеи, этого хватило бы с запасом. Оставалось только дождаться утра и позвать на подмогу Кави, чтобы раскопать что-нибудь еще.
Илья осторожно упаковал клочок в полиэтиленовый пакетик и спрятал. Смрад вокруг постепенно рассеялся, но голова успела разболеться, перед глазами сверкали и гасли огненные шары, и ему очень хотелось наконец лечь. По-быстрому ополоснув лицо холодной водой, он вытянулся на постели и старался лишний раз не шевелиться.
Однако у нечисти на эту ночь оказались иные планы. Когда Илья наконец впал в забытье, оно вскоре не то прервалось, не то перетекло в жуткое, но удивительно осязаемое сновидение. Комната подсвечивалась бледно-зеленым сиянием, пахло озерной водой и водорослями, от легкого ветерка позвякивали цепочки рулонной шторы. Вдобавок воздух выстыл так, будто окно было распахнуто несколько часов. Илья задремал не укрывшись, и теперь холод противно скреб шершавым языком его голые пятки.
Он присел, обхватив себя руками, и только тут понял, что не один в комнате. На широком подоконнике сидела девушка, которую Илья прежде никогда не видел, но странным образом знал. На ней было длинное бесформенное одеяние из плотной ткани, ноги босые, огрубевшие, во всклокоченных светлых волосах виднелись сухие листики и куски мха. Заметив, что он открыл глаза, странная гостья встала и подошла к постели.
Тут Илья разглядел ее лицо — бледное, скуластое, с ярко-красными губами, за которыми проглядывали мелкие острые зубы, с тяжелым подбородком и пронзительными льдисто-серыми глазами. Он не мог понять, сколько ей лет: девичьи черты и гладкая белая кожа сочетались с древней мудростью во взгляде. Вдруг она улыбнулась и плавно провела ладонью перед его лицом.
— Терве, Велхо, — произнесла она чуть дребезжащим, но очень красивым голосом. Только эта красота была какой-то пугающей, дикой, первобытной. И Илья сообразил, кто она такая и для чего наведалась, еще до того, как девушка сбросила свое символическое платье.
Под ним скрывалось такое же бледное тело, гибкое, с жилистыми руками и ногами, широкими бедрами, сильной прямой спиной. Внизу живота виднелась поросль волос соломенного цвета, прикрывающая бесстыдно налившуюся кровью промежность. Когда же девушка откинула назад шевелюру, его взору предстали полные тяжелые груди с темными кругами и затвердевшими сосками. Их было две, а не три, как в сказках, и что уж скрывать, они показались Илье безумно соблазнительными.
— Хэй, — тихо отозвался Илья. Он понял, что к нему явилась Накки, водяная хозяйка, решившая прервать зимний покой, когда залив и озера покрыты льдом. Раз ее товарищи и соседи вздумали потешить плоть с красивыми женщинами, неудивительно, что и она не захотела оставаться в стороне. И как только он прежде об этом не подумал?
Накки забралась на постель и так ловко его оседлала, что он вряд ли смог бы легко вывернуться. Тут Илья и впрямь испугался, хотя продолжал держаться невозмутимо и даже через силу улыбался. Ночная гостья показалась ему гораздо опаснее этих четырех шарлатанок, потому что запросто могла высосать из него душу и оставить лишь оболочку, бестолково и безразлично блуждающую между мирами. Надо же было оказаться столь непредусмотрительным, затевая эту игру...
— Не бойся, — вдруг шепнула Накки и повлекла его к себе. Этот снисходительный жест совсем его не задел: что такого, если он действительно боится? Но страх волей-неволей перемешивался с плотским возбуждением, любопытством, азартом от дикости и абсурдности происходящего, да и накопившейся усталостью, не только за последние дни, а за годы. И этот сгусток напряжения требовал разрядки.