— Ладно, прости, сейчас будем есть, — улыбнулась Лена. — Ну такой вот у меня дурацкий характер, а беременные вообще всегда чудят. Разве тебе это не нравится?
Она кокетливо положила руки ему на грудь и подмигнула. Ужин прошел мирно, а назавтра, когда Илья приехал домой, Лена встретила его с таинственным видом.
— Что у тебя нового? — поинтересовался он. — Ты как будто хочешь чем-то меня удивить.
— Ну, есть такое. Я тебе подарок купила, вот посмотри!
Она торжественно показала Илье сверток из плотной бумаги, перевязанный бечевкой. Внутри был небольшой пейзаж на холсте, изображающий опушку снежного леса, избу со светящимися окнами и огромное ночное небо с яркими зелеными огоньками.
— Как красиво, — промолвил Илья, невольно залюбовавшись. — Откуда это?
— Нашла на Невском, у одного пожилого уличного художника. Я давно приметила его картины, там сплошь всякие пейзажи — Питер, море, горы. А тут вдруг появилось северное сияние, и я сразу вспомнила тот наш разговор. Оно тут очень похоже на то, что я видела, будто он прямо с натуры писал! Вот, присмотрись.
Илья действительно присмотрелся, но зеленые искры понемногу смешались с густой синевой неба, изба скрылась за белым напылением, а затем перед глазами возникло мутное серое пятно. Снова кольнуло в виске и Илья на секунду зажмурился. Затем он снова посмотрел на картину и осторожно потрогал твердый слой красок.
— Ты чего? Не нравится? — встревоженно спросила Лена.
— Нет, наоборот, оно суперское. Просто мне иногда кажется, будто я что-то раньше уже видел, хотя на самом деле нет. Ну вот как с сиянием. Я и не ожидал, что ты это запомнила...
— Скажешь тоже, Илья, девушки все помнят! Так что, ты доволен?
— Ну еще бы! Спасибо, — сказал Илья и поцеловал невесту в щеку.
Наконец наступил торжественный день, который для Лены начался с нервных болей в животе и панических телефонных переговоров с Анной Георгиевной. Лена несколько раз объявляла, что у нее схватки, и лишь благодаря усилиям Ильи обе кое-как успокоились. Правда, он так и не смог заставить Лену поесть. Впрочем, когда приехал парикмахер и Илья пошел покупать цветы, девушка приободрилась. Когда он вернулся, то сначала не мог поверить, что это его дерзкая и немного смешная Лена, — шелковое кремовое платье чуть ниже колен красиво струилось тонкими складками, часть волос спускалась завитками на плечи, часть была закреплена жемчужной заколкой. Лицо преобразилось от перламутровых теней и нежной бежевой помады. Ажурные белые туфли на маленьком каблуке Илья сам купил ей в подарок, случайно приметив их в витрине небольшого магазина.
— Ну что скажешь? — робко спросила она.
— Ты всегда очень красивая, — заверил Илья: в моменты волнения слова давались ему с особенным трудом. Сам он надел костюм под цвет глаз, в котором выступал на защите диплома, и вручил невесте букет нежных белых тюльпанов. Перед регистрацией Лена не могла наглядеться на их отражение в большом зеркале и шептала, сжимая его руку:
— Слушай, я точно сейчас в обморок упаду...
— Это у тебя от голода, — невозмутимо сказал Илья. — А я предупреждал, что надо позавтракать. Ты бы хоть про ребенка подумала.
— Ну зачем ты вслух? — смутилась Лена. — И ничего не от голода, просто как-то это все...
— И как же?
— Не знаю как объяснить, такое чувство, словно все происходит в каком-то кино, а я наблюдаю со стороны и от меня уже ничего не зависит. И мне почему-то страшно.
— Все зависит от нас, хорошая моя. Давай-ка лучше улыбнись, тебя это очень украшает.
Оживившись, Лена расправила свои медные локоны перед зеркалом и заметила:
— Все-таки мы с тобой будто лед и пламень, правда?
— Ну нет, Леночка, ты не пламень, ты огонек, который надо беречь. А я уж скорее похож на гранит.
Лена удивленно улыбнулась и Илья решил, что ей полегчало. Сам он не чувствовал никакой тревоги и думал, как они со временем купят свою квартиру, построят хороший дачный дом и, конечно, будут растить детей. Старшие Лахтины тоже мечтали, что родят по крайней мере четверых, когда встанут на ноги. Когда у них родился Илья, супруги были еще молоды и здоровы и не сомневались, что быстро наверстают упущенное. Однако судьба будто зло пошутила над ними, и Майя больше ни разу не смогла забеременеть. Много лет это оставалось их потайной болью, которая постепенно утихла, перерождаясь в отчаянную, обостренную, не имеющую словесного эквивалента любовь к первому и последнему отпрыску.