— Ты приехал ко мне? — спрашиваю я сквозь вату в голове.
Леон изучает вид из окна. Берет с тумбочки воду. Вскрыв бутылку, говорит:
— Давай обойдемся без глупых вопросов.
Улыбнувшись, я уточняю:
— Это значит «да»?
Отпив из бутылки, Золотов берет с подоконника блокнот, которым я пользовалась сегодня, и изучает разбросанные по странице разрозненные английские слова и фразы.
— Понравился сюрприз? — спрашивает он.
— Обойдемся без глупых вопросов, — парирую я.
Задрав вверх уголки губ, он бросает блокнот обратно на тумбочку и смотрит на меня.
Вопрос, чем он занимался в те полчаса, пока я ждала ответ на свое сообщение вчера вечером, по-прежнему сверлит, но сейчас, в отличие от себя образца семилетней давности, я верю его прикосновениям, его глазам, его поцелуям и словам.
Его присутствие рядом — как сверхсильная магнитная буря для моего либидо. Я уже голодаю без его прикосновений. Пошлых и бесстыжих. Когда дело касается секса, мы явно учились в разных «школах».
Он знает, что я чувствую. Что я не такая бесстыжая и, скорее всего, никогда не буду. И мой минет совсем не такой зажигательный, как мне бы хотелось.
Я стекаю взглядом по голому животу Золотова, но эту прогулку нарушает короткий стук в дверь. Он рывком отбрасывает меня в реальность и толкает сердце к горлу, когда, бросив острый взгляд на дверь, Леон без раздумий идет открывать…
Глава 48
Остановить его у меня нет шансов. Не тогда, когда я лежу поперек кровати голая, хранящая в каждой клетке тела отголоски нашего секса, а значит, медленная, размякшая и тяжелая. Но это то, что мне хочется сделать: остановить его!
Краска приливает даже к кончикам моих ушей, когда слуха касается голос Леона:
— Хай, Скотт…
Я слетаю с кровати, как будто в меня ткнули оголенным электрическим проводом.
Золотов стоит перед открытой дверью в одних трусах, заслоняя собой проем. В одних, твою мать, трусах!
— Лео…
В голосе американца нет веселья. В нем удивление, замешательство, осознание. Все это уместилось в те три буквы, которые он сложил в слово и произнес.
Я подхватываю с пола юбку и надеваю ее на голое тело. В спешке натягиваю лифчик и футболку, отмечая паузу в разговоре, которая возникла там, у двери.
— Я… не вовремя… — с сильным акцентом произносит Скотт.
— Ноу… — звучит ответ Леона.
Его голос хриплый.
Я бросаю мечущийся взгляд на его спину. Приглаживаю пальцами волосы. И злюсь на Золотова за то, что он даже не пытается как-то сгладить ситуацию. Просто позволяет ей катиться на самотек, не прикладывает никаких усилий!
В два шага оказавшись у двери, тесню его тяжелое тело в сторону и заглядываю в лицо Скотта. Оно лишено своей естественной веселости, его брови слегка сошлись на переносице. Скотт бросает взгляд на мое лицо и выглядит почти невозмутимо.
Проскользнув в дверь, я прикрываю ее за собой и получаю еще одну порцию адреналина, когда Скотт уделяет короткое внимание моей прическе. Он, несомненно, понимает, почему мужчина в моем номере одет лишь в одни трусы, но это не облегчает эффект от только что произведенной оценки.
Я выгляжу точно в соответствии с ситуацией — растрепанная, употребленная. И я совершенно точно не хотела, чтобы это было так — наш разговор. Это так киношно, так глупо…
— Скотт… я… — произношу я на одном дыхании.
Опустив глаза, он с легким смешком бормочет:
— Фак…
— Я… господи… — прижимаю я руку к виску. — Мы можем об этом забыть?
Он поднимает лицо и смотрит на меня пару секунду. Как и сегодня днем, смотрит, касаясь. Я чувствую его желание меня коснуться, и секунду мне кажется, что он так и сделает. Его рука дергается, чуть поднимается, а потом возвращается на место.
В процессе этого непроизвольного движения я успела испытать легкий страх. Испугалась, что все станет еще сложнее!
Скотт улыбается одними губами.
— Офкос… — произносит он. — Я… уже…
Мы замолкаем, но во мне слишком много адреналина, чтобы молчать. Лучше бы молчать, но я выдыхаю неимоверную глупость:
— Скотт… ты замечательный, но…
Его смех короткий и хрипловатый.
— Элис, — прерывает он беззлобно. — Завтра внизу. В девять. Приятного… вечера…
Я не пытаюсь быть воспитанной. Говорить ему спасибо или выражать ответную вежливость. Язык не поворачивается, ведь он и сам этого не хочет. Это читается в его глазах, и я не сомневаюсь, что вижу подобную откровенную эмоцию на его лице в последний раз.
Завтра мы оба будем делать вид, будто этих двух дней не было. И, думая об этом, я имею в виду совсем не Золотова в чертовых трусах и всю эту кошмарную сцену! Я имею в виду нас — меня и Скотта…
Я наблюдаю за ним, пока он идет к лифту. Ловлю его взгляд, когда он оборачивается. Смотрю на то, как закрываются двери лифта, и вдох делаю спустя секунд пять после этого, не меньше!
Вернуться в номер мне даже сложнее, чем было из него выходить, ведь я злюсь сама не знаю на кого. Потому что я не хотела, чтобы ЭТО было так! Лифт не отрезал меня от эмоций, они все еще бурлят, и я все еще помню выражение глаз американца, чтобы вести себя как ни в чем не бывало. Поэтому я даю себе минуту. Чтобы убрать эти мысли из собственных глаз, стереть с лица — спрятать их за минуту просто не получится!
Это решение оказывается роковым, потому что, когда я возвращаюсь в номер, Золотов запрыгивает в свои джинсы и зло говорит:
— Я вам не мешаю?
Его злость так контрастирует с теплой притягательность Скотта, что это столкновение просто разрывает пространство. Золотов и его злость — дикий по своей энергии коктейль. По крайней мере, для меня. У меня кровь бурлит!
— Теперь ты решил надеть штаны?! — спрашиваю я в свою очередь.
— А в чем дело? Беннетта смущает твоя частная жизнь?
— Дело в том, что он мой босс, — довожу я. — И я бы хотела, чтобы моя частная жизнь не выставлялась на всеобщее обозрение!