Я не хочу сопоставлять факты или строить общие картины своей новой реальности, где многие вещи поменялись местами или просто перестали существовать. Я всего лишь пытаюсь справиться с тем разрушительным чувством, которое целиком заполнило мою грудь, — взрослением, но не от какой-то возвышенной мудрости, пришедшей с годами, а от оглушительной хлесткой пощечины, которую отвесила мне жизнь.
Это пугающее понимание, что все изменилось и больше никогда не будет таким, как прежде. Я не буду. Фундамент, на котором стояла моя неорганизованная жизнь, оказался воздухом. Эта была дружба. Да, дружба. Поддержка. Любовь. Мой фундамент оказался гнилым.
Я пытаюсь уложить это в своей голове, мне нужна эта звенящая тишина в ушах, безлюдное пространство, которое меня окружает, воняющая аммиаком вода реки, на которую я могу смотреть без страха, что устанут глаза. Но мне мешает беспрерывная вибрация телефона в сумке, которая выдергивает из мыслей каждые пять минут!
Я боюсь, что это звонит Инга, и не хочу проверять. Когда терпение окончательно лопается, я все же перерываю содержимое своего «мешка» и достаю телефон. Одновременно с этим из глаз начинают литься слезы, потому что мой вакуум лопнул, и на меня набрасывается все разом: пережитый стресс, реальность, тянущая боль в мышцах, мои эмоции.
От Инги действительно есть пропущенные. И от Арса, и от Леона.
И если я чувствую себя выжатой, то про Золотова этого не скажешь. Его голос в трубке ощущается так, словно меня стеганули оголенным проводом.
— Я не знаю, куда ты могла отправиться, — проговаривает он хрипло. — Я могу попытаться угадать, но не буду, уже и так девять часов. Просто скажи, где ты.
Собственные переживания не позволяют мне копаться в его настроении, расшифровывать ноты, полутона, если они вообще там есть! По-моему, Золотов на взводе, вот и все, а мне в придачу ко всему становится холодно, потому что обещанные заморозки пришли в Москву сразу после заката.
Я объясняю Леону, где нахожусь.
Хотела бы побыть одна еще?! Я бы хотела, я бы могла стоять вот так всю ночь. Стоять, пялиться на воду, балансируя между пустой головой и лопающейся от мыслей, но, когда я вижу идущего ко мне по набережной Золотова, в моей жизни, кажется, начинается очередной новый этап.
Его шаги широкие, резкие, тяжелые. Он — как летящий на меня поезд. Обеспокоенный, злой, требующий к себе внимания.
И это явление… вот такой Леон Золотов — это демонстрация его места в моей жизни. Демонстрация того, что на четыре часа я могу отодвинуть все что угодно, даже свою семью, но не его.
Он теперь… есть…
Это и есть «отношения»? Быть вместе…
Все смещается, все чертовы земные оси, когда Леон оказывается рядом и сжимает в ладонях мое лицо. Тревожно его осматривает, гладит мои волосы.
Он кипит. Его пальцы жесткие, но такие теплые, что на фоне этих прикосновений я чувствую себя куском льда.
Леон горбит плечи, склоняет голову и прикасается своим лбом к моему, потом выпускает из ладоней лицо и прижимает меня к себе, сдавив в объятиях так, что от тепла у меня закатываются глаза.
Его рука накрывает мою голову.
Меня начинают разрывать чувства, я оттаиваю!
— Он тебя ударил? — хрипит Золотов.
— Не помню… — выдыхаю я тонко.
Леон ощупывает мое тело — талию, спину, снова трогает волосы.
Его пальцы все еще жесткие, но он старается быть осторожным. В нем столько злости, что это нельзя не чувствовать.
— Где он? — выдавливаю я.
— В травме.
— Ты же его не бил? Он же и так…
— Полутруп… — заканчивает за меня Леон.
Теперь я чувствую его. Те самые полутона, тембр. Его личную трагедию, масштабы которой не понимала до сегодняшнего дня.
— Я не знала, что все так плохо… что он…
— Конченый наркоман, — снова заканчивает за меня Золотов.
— Леон… мне… очень жаль…
— Мне тоже.
Я обнимаю его щеки ладонями. Под ними пляшут желваки.
— Я бы убил его, если бы ударил, — произносит Золотов. — Его бы не собрали.
Мне становится страшно, слишком звенит его голос. Слишком правдиво звучат его слова, испугаться ничего не стоит! Поэтому и облегчение у меня колоссальное. От того, что мир перевернулся, но не рухнул в непроглядную черную дыру, где моя беда показалась бы просто маленьким затмением, но она есть…
Подняв лицо, я смотрю Леону в глаза и спрашиваю:
— Ты знал? Ты ведь знал, да? Что это она…
Я смотрю на него. В его глаза.
Его выдохи длинные, а я предпочитаю не дышать. В груди и так тесно.
— Да… — отвечает Леон.
— Давно?
Он слегка мотает головой.
— Пару недель.
— Почему ты не сказал?!
Его лоб прорезают морщины. Он смахивает слезу с моей щеки и произносит:
— Не хотел, чтобы ты плакала.
— Что это значит? — сдавленно требую я. — Ты не собирался мне говорить?
— Я не знаю…
— Не смей так шутить…
Он снова соединяет наши лбы. На этот раз сильнее, жестче.
— Я подумал, что все стало слегка неважным… — говорит Золотов. — Для меня уж точно. А для тебя… будет больно.
От его слов я сглатываю.
— Это важно, — хриплю я. — Она забрала у меня… парня, в которого я влюбилась.
— Я его знаю?
Я порываюсь сбросить с себя его руки в ответ на эту «шутку».
Леон стискивает мои плечи, мешая пошевелиться.
— Тот вечер мог пойти по-другому, я не знаю, как все тогда сложилось бы. У нас с тобой. Я не знаю, Элис. Но я знаю, что сейчас не представляю свой день без тебя. Свою жизнь. Для меня остальное не важно.
— У мужчин все так просто… — я смотрю на него исподлобья.
— Не знаю, как у других.
— Они все… не ты…
Теперь и он глядит на меня с особым огнем в глазах, от которого я плавлюсь, несмотря на холод в теле.
Под тяжестью мыслей, от горечи, застрявшей в горле, мои движения вялые, но осознанные. Я поднимаю руки и пробираюсь ладонями Леону под футболку. Кладу их вплотную к горячей коже его живота, каменный пресс под ними вздрагивает.
— Уф-ф-ф… — Золотов жмурится.
Через секунду он ведет меня к машине, заставляя практически за собой бежать. Его «Ауди» мигает аварийными огнями, припаркованный у бордюра, Леон заталкивает меня в салон, где теплый воздух берет в самый настоящий плен, выбивая из головы все мысли до единой.