В этом беспамятстве я добираюсь до квартиры Золотова.
Знаю, что нужно позвонить Арсу.
Понимаю, что мне положен выговор за то, что бросила его один на один с обстоятельствами — как старшей сестре мне это непростительно, но я осознаю себя посреди спальни, где пальцы Леона цепляют край моей футболки и тянут ее вверх.
Его руки касаются моей кожи, а взгляд слишком внимательный, чтобы я не сомневалась — Золотов не просто меня ласкает, он ищет следы…
Эти прикосновения заразны.
Я тоже его касаюсь — живота, груди, покрытой короткими темными волосками. Тянусь к поясу его джинсов. Золотов подтягивает меня к себе, дернув за пояс моей юбки. Мой живот соприкасается с его пахом, но я не думаю о сексе.
Даже когда растираю по его коже мыльную пену в душе, а Леон чертит мыльные круги на моей, мы касаемся друг друга не так, как привыкли, — не с жадностью, не с обещанием большего, не с целью возбудить, завести.
Это чтобы согреть…
Он согревает меня каждым касанием! Успокаивает. Я тоже хочу дать ему это. Лицо его брата все еще стоит перед глазами. Трагедия, о которой Леон никогда не рассказывал. Не описывал во всех красках.
В постель мы ложимся совершенно голые, и запах его чистой кожи немного притупляет мою головную боль.
Глава 62
Леон
Машина Шаталова на парковке «Мили» — это все, что меня интересует, когда я занимаю соседнее от нее место.
Десять лет — столько мы с Антоном знакомы, и я не назвал бы это пустой цифрой. Я знаю его, он знает меня, но, как оказалось, недостаточно хорошо мы друг друга знаем, раз оба не предполагали, насколько существенной окажется поднятая из анналов истории ситуация.
Я не понимал, насколько сильно Антон захочет найти Иглу, чтобы свернуть любые возможные ее «интервью», а он не понимал, что мое предупреждение относительно Алисы — это не каприз и не шутка.
Кроме того, Шаталов не знал, в каком безвозвратном прыжке находится мой брат. Безвозвратном прыжке в ад. Он не понимал этого, когда отправил Ваню к Алисе Кулешовой, чтобы добыть информацию.
Ведь Иглу искал не мой брат и не «Пятачок», ее искал Шаталов.
Она умудрилась спрятаться на самом видном месте — ее талантам можно позавидовать.
Шаталов слишком давно не видел Ваню, как и все остальные.
Со временем судьба брата перестала интересовать абсолютно всех, кроме меня: слишком много собственных интересов, слишком много амбиций, планов и целей, чтобы взвешивать реальные шансы человека избавиться от букета пагубных зависимостей.
Они минимальные. И Ваня не в той команде, которая в меньшинстве.
Я смог объяснить это Французу с первого раза. Как и то, что нового переводчика Скотта Беннетта нужно оставить в покое, а вот Шаталову объяснил плохо. Не успел. И это моя вина.
Возможно, я смогу объяснить все разом. Шаталову, и не только. Всем, кто все еще сомневается или просто плохо слушал.
Я так тороплюсь с объяснениями, что пользуюсь лестницей вместо лифта, чтобы подняться на второй этаж здания.
Этот подъем разгоняет мой пульс, но дает возможность слегка притормозить шаг в коридоре, чтобы не снести подвернувшихся по пути коллег.
Я боюсь, что нежным наше столкновение не будет.
С моего пути они сами разбегаются, ведь обычно я не начинаю день с того, чтобы прокатиться по офису шаром для боулинга.
— Леон… — летит мне в спину чей-то торопливый оклик.
Я собираю удивленные взгляды, быстро сворачивая в финансовый отдел, где Шаталову выделен отдельный кабинет. В нем сейчас идет совещание, которое я ставлю на паузу, как только вхожу в дверь.
У Антона три свидетеля и примерно пять секунд на то, чтобы попытаться подняться из кресла, когда он понимает, зачем я пришел.
Шаталов опрокидывается вместе с ним на пол, получив от меня первый удар.
Это снимает обстановку с паузы мгновенно.
В кабинете женский крик.
Вместе с Шаталовым на пол падает монитор его компьютера, когда я отталкиваю рабочий стол. Дернув Антона за ворот рубашки, с треском впечатываю кулак ему в нос еще раз. Швыряю в сторону кресло, чтобы ударить снова.
Звон бьющейся посуды у меня в ушах звучит фоном, как и стон моего друга. Меня останавливает не хлынувшая из его носа кровь, а топот ног за спиной.
Я выпрямляюсь, отпустив рубашку Шаталова. Он опрокидывается на спину, хрипя:
— Ой, дурак…
Толпа зрителей в кабинет зайти не решается.
Концентрация шока на их лицах меня не заботит — я только что поставил точку в своей карьере, и, как любой творец, я не беспристрастен.
— Дурак, я тебя размажу…
Антон барахтается на полу, встать ему мешает стол.
— Я тебя по стенке размажу… ой, дурак…
Я встряхиваю занемевшую руку, стоя над Шаталовым. Его башка достаточно крепкая, чтобы кости ныли.
Мне хватает этих ощущений для удовлетворения.
Я удовлетворен полностью, даже злость притупилась — признак того, что я не в аффекте.
Не был в нем, когда выходил из дома, не был, когда входил в этот кабинет. Я видел все четко, как никогда, всю картину в целом.
То, что семь лет назад мой друг довел бухгалтерию «Пятачка» до состояния простейшей финансовой пирамиды и она должна была рухнуть вот-вот. То, что мой стартап увел бы меня сильно в сторону, перекроил бы мою жизнь, ведь мы оба знали — я получу свое спонсорство, для этого мне просто нужно сесть в поезд и отправиться в Питер.
То, что без меня разгрести последствия Антону будет очень сложно. Практически невозможно. И пока я пытался вытянуть своего брата из вечного коматоза, мой друг давал ему денег. С одной целью — меня притормозить.
Я думал, что отлично познакомился со вкусом дерьма еще семь лет назад, но оказалось, его вкус я познаю именно сейчас, правда, жизнь кое-чему меня научила.
Если бы я не был так хорошо обучаем, мне пришлось бы проглотить дерьмо и в этот раз.
— Я тебе организую могилу по соседству, — говорю ему. — Вместе веселее.