— Она беременна, — возражаю я. — Твоим ребенком.
— Мне его уже жалко, — отвечает Макс, стукнув кулаком по стеклу. — Чему она будет его учить? Дерьму, которое у нее в голове?
— Инга будет его любить. Потому что она любит тебя .
— Она сука. Я не понимал какая, когда просил ее за меня выйти.
Вместо того, чтобы согласиться, его слова я ощущаю как пощечины. Несмотря на то, что сама вычеркнула Ингу из своей жизни, я не могу их принять.
Несмотря на то, что никогда не смогу забыть ее поступок, боль у нас одна на двоих, и сейчас внутри все переворачивается, потому что происходящее кажется мне неправильным.
Во всем этом дерьме есть что-то настоящее, и оно у меня на языке:
— Инга готова меняться ради тебя. Рядом с тобой она стала лучшей своей версией. Потому что уважает тебя и любит. Тебя! Пусть ей на весь мир плевать, но ей не плевать на тебя. На то, что ты о ней думаешь, как ты на нее смотришь. Она хочет быть лучше ради тебя! Ты ее любил? Думал, она нужна тебе? Нет, это ты нужен ей.
Я чувствую, как разгоняется в моей душе знакомый маятник. За этот месяц он так и не оставил меня в покое. Он не оставит никогда, если все будет вот так… неправильно!
— Она исправила то, что натворила. Как могла. Я думаю, Инга сделала это, потому что задалась тем же вопросом: чему она будет учить своего ребенка? И она хочет учить его хорошему. Вот что важно, а ты… либо любишь ее, либо нет. Если нет, то лучше уходи и не возвращайся. Время… лечит.
Макс еще сильнее сжимает зубы, еще сильнее полощет меня взглядом.
— Она твоей дружбы недостойна, — хрипло произносит Высоцкий.
— Я тоже не святая, — говорю ему. — Я сказала все это не для нее, а для себя.
Я ухожу, шагнув под дождь, потому что вижу машину такси, которую вызвала. И в душе я точно знаю, что соврала, — я сказала это ради нее. Я сделала это для Инги.
Потому что не могла иначе.
Это доказательство того, что пусть я потеряла свою наивность, но в этот раз я не потеряла себя. Благодаря этому открытию я сажусь в машину с ощущением невообразимого облегчения…
Глава 66
Такси везет меня в центр, там дождь идет уже давно. И пока я нахожусь в этой временной капсуле между точками назначения, отправляю Леону сообщение.
Золотов внимательно меня изучает, в то время как я устраиваюсь за наш столик. Я осматриваю ресторан, готовая даже присвистнуть от окружающей роскоши, но, как бы ни изображала я спокойствие, наверное, двигаюсь как-то не так.
Леон развалился в мягком кресле. В буквальном смысле развалился — съехал по спинке и широко развел колени. Отбивая пальцами по столу чечетку, он спрашивает:
— Что за взгляд?
— Какой?
Опустив взгляд с блестящей люстры над нами, я тру ладонями бедра, чтобы согреть руки, и смотрю на Леона.
— Как сигнал тревоги, — поясняет он.
Я смотрю на него, отмечая, что сам он тоже не вполне спокоен. Золотов стучит пяткой по полу, машинально проводит рукой по подбородку — гладит очень погустевшую щетину. Вопросительно выгибает брови.
На нем свитер и джинсы, в последнее время такая официальная одежда пылится в его шкафу. Я чаще вижу Леона в толстовках и спортивных штанах. С тех пор, как с него сняли полномочия и он стал… свободным от работы.
Все это ужасно нервирует. Нервирует меня, и его тоже. Между его бровей почти всегда складка. Работу Золотова разбирают на атомы, исследуют под лупой.
Инга была права, свалить Антона Шаталова не так просто. Только утащить вместе с собой.
Иногда Леон злится. Этот месяц не был простым, и следующий не будет.
Иногда мы выбираемся вот так, чтобы немного развеяться и поесть баснословно дорогой еды, поэтому я не хочу говорить о чем-то постороннем сейчас. Лучше пот о м. Поэтому я мотаю головой, говоря:
— Все нормально…
Вздохнув, Леон принимает мой ответ.
Снова потрогав подбородок, он спрашивает:
— Мне побриться?
Улыбнувшись, я подаюсь вперед. Тяну к нему руку, Леон выпрямляется, двигаясь навстречу.
Я касаюсь его щеки. Колючей. Касаюсь уголка губ пальцем.
— Тебе идет, — резюмирую я. — Пусть будет…
Уголок его губ ползут вверх.
Я берусь за изучение меню, которое лежит на столе.
— Я буду то же, что и ты. — Леон возвращается в свою позу.
В его словах ирония. Вечная ирония, когда дело касается ресторанов. Теперь он доверяет исключительно моему выбору.
Я подхожу к вопросу ответственно — сканирую меню, а Леон расслабляется. Складка между его бровей уходит. Мы просто… отдыхаем…
Пока я диктую заказ официантке, в глубине зала начинает звучать музыка. Я оборачиваюсь, умолкнув на полуслове. По звучанию так, как будто маленький оркестр. И он играет бессмертную классику — танго.
— Потанцуем? — спрашивает Леон, когда я отпускаю официантку.
— Во вторник? — смеюсь я. — Это как-то ненормально. Была бы пятница…
— Имеем что имеем.
Закусив губу, я осматриваю ресторан.
На мне черная водолазка и юбка в клеточку. Слишком обыденно для танцев посреди дорогущего ресторана с представительной публикой. Но опыт показал, что свой заказ мы получим не раньше чем через полчаса. Разве что напитки принесут минут через десять.
— Что это с тобой сегодня? — фыркаю я. — Ты успел выпить чего покрепче?
— Просто с комплексами борюсь.
Еще раз осмотрев зал, я с улыбкой говорю:
— Ладно.
Мы отправляемся ближе к музыкантам, привлекая всеобщее внимание. Кроме нас, желающих нет, Леон каменеет моментально, как только я забрасываю ему на плечи руки.
Свои Золотов смыкает на моей талии, прижимая так, чтобы оставить мне пространство двигаться более разнообразно, чем он. То, как Леон старается не смотреть по сторонам, заставляет меня изо всех сил кусать губы и прятать улыбку.
На мои покачивания он реагирует огоньком в глазах, от которого низ живота чувственно тянет. Я смотрю на его губы, мы не целуемся — это, кажется, слишком. Но мы в миллиметре от этого шага, так что я разворачиваюсь в его руках и смеюсь, когда Леон делает знакомую поддержку.