— Разбогатела, сучка, — иной раз ласково начинала она разговор с дочерью. — Домик отгрохала, мебель заграничная. А мать в занюханную богадельню сдала, да? И плевать, что ее там санитары-кобелюки насильничают, деньги отбирают. Сука ты сука, я ж ли тебя не рОстила, я ж ли тебя не хОлила, в попу целовала на каждый чих?
— Ты-то? — отвечала Валентина беззлобно. — Авоськой да шнуром ты меня, помню, хорошо туда «целовала». Синей ходила неделями.
— Мало ходила, — кряхтела Нина Ивановна, закутанная после ванной в банный халат с головы до пят, — если ты теперь такая курва.
— Да? А что ж теперь эта курва тебя моет, одевает, кормит? И живешь ты не в поганом доме престарелых, где пара тапок на троих, а в дорогом заведении с медсестрами? Сто пятьдесят тысяч рубликов в месяц, мамочка.
— А мне чихать, сколько. За то, что ты дышишь, никакими деньгами не расплатишься. Ведь хотела аборт сделать, да бабы отговорили.
— Я в курсе, — миролюбиво соглашалась Валентина.
— И кобеля по себе нашла. Ни доброго словечка, ни привета.
— Будто он от тебя много добрых словечек слышал…
— И не услышит!
Их разговоры не забавляли Андрея. Обычно он уходил в цокольный этаж к бильярду, или бегал, или смотрел фильмы в спальне, отгородившись наушниками.
…В условленный день, дрожа от нетерпения, Андрей приезжал в знакомое маленькое кафе и неизменно находил там Иру. Она продолжала приходить туда, хотя какая-то неуловимая печаль лежала теперь между ними. Каждый раз, когда она смотрела на Андрея, у него возникало что-то вроде сердечной боли, от которой не спастись лекарствами.
Они сидели у большого окна, за которым тихо падал снег. Ира смотрела на снег и заметила, что он кажется ей апельсиновым и теплым от света фонарей.
Троллейбусы, мчавшиеся мимо кафе, разбрасывали искры. Из-за них она каждый раз невольно вздрагивала, словно от плохого воспоминания.
Нежность к ней почти лишала дыхания. И это чувство не проходило со временем…
Они говорили о самых обычных вещах, смеясь и дурачась, кормя друг друга кусочками бисквита, уже растерзанного на тарелке их общими усилиями.
Во что они играли, во что ввязались вопреки судьбе? В свое время они поиграли в любовь и разошлись на годы. За это время каждый обзавелся семьей. А потом случайно столкнулись. Обрадовались друг другу так, словно ждали этой встречи, как несбыточного счастья. После этого закрутилось все неожиданно и странно, безумно и страстно… Разве о таком можно было жалеть?
Она любила неуловимым движением поправлять его непослушную челку, бессознательно утверждая свое право прикасаться к нему с таким нехитрым жестом внимания.
Ира смотрела на него с улыбкой, словно на ребенка. Она теребила и поправляла свои волосы плавным движением руки, отпивала из бокала вино, тихо смеялась — и все выходило как-то тревожно и растерянно. Андрей знал, что разговор о вещах, которых она боялась, неизбежен.
Они много говорили, а иногда молчали, просто глядя друг на друга, как будто искали что-то в глазах друг друга. Возможно, ответы на известные им обоим вопросы.
— Давай съедемся, Ира, — повинуясь порыву, предложил он однажды.
— Что? — она тихо засмеялась. — А Валентина и дети?
— Не говори о них.
— Почему?
— Просто не говори.
— Тогда, может быть, поговорим о моем Лене и о моих детях?
— Зачем?
— Затем, что они у меня есть, Андрюша.
Он усмехнулся, покачав головой.
— Ну что ты? — она погладила его по щеке.
— Мы могли бы уже давно быть вместе. Даже сейчас. Поедем в Нижний…
Ира ничего не ответила. Новая вспышка за окном заставила ее на мгновение зажмуриться.
— Хочешь, пересядем? — спросил он.
— Нет, не надо. Мне здесь нравится. Ты же знаешь. Я люблю сидеть у окна. Весь мир как на ладони. Знаешь, я бы и спала у окна, и готовила, и принимала бы ванну. У окна, за которым деревья и трава. И солнце. Все-все за окном.
— В нашей городской квартире я так и сделал. Валентине не нравятся большие открытые окна. Она их шторами закрывает, — сказал он.
— Ненавижу шторы, — поморщилась она. — За ними всегда что-то прячется.
— Валентина, — обронил он иронично.
Они засмеялись, уткнувшись лбами. Так просто и уютно им было вместе.
Все, что происходило до этой встречи в кафе, походило на сон. А что будет после, Андрей не имел представления. И спрашивал себя — согласился бы он пройти все заново, зная, что все закончится в этом кафе? «Наверное — да», — отвечал он своему внутреннему судье.
Минуты, казалось, пролетали, оставляя после себя горечь во рту, словно после неудержимых слез.