Проехали уже больше половины пути, а дорога по-прежнему оставалась пустой. Ни указателей, ни регулировщиков. Даже мост через Березину оказался без охраны. Барбашов достал карту. «Учились, учились маршам, а до дела дошло… Ну кто знает, по какому маршруту тылам двигаться?»
Его волнение заметил Волощенко.
— Да вы не смотрите на карту, я тут каждый поворот знаю. Сейчас лес кончится — полем поедем. А там еще малость попылим, и город покажется.
Барбашов ничего не ответил, огляделся по сторонам. Округа дышала покоем и миром, как неделю, как месяц, как год назад. По небу медленно плыли облака. Разморенные жаром кусты лениво покачивались в такт слабым порывам ветра. В голубой выси, недвижимо распластав крылья, широкими кругами парил коршун. И все-таки чудилось что-то тревожное в спокойной тишине этого знойного полдня. Кругом ни души, только этот коршун…
Неизвестность всегда тяготит.
Лес скоро расступился, и машина вынырнула на обширный, километра в полтора, покос, в дальнем конце которого зеленой стеной поднималась рожь. Волощенко сбавил скорость и круто вывернул баранку в объезд большой, выбитой колесами ямы.
Перед полем кусты и деревья снова вплотную подступили к дороге. Ветки с шумом забарабанили по крыше кабины, и солдаты в кузове дружно пригнули головы.
Машину качнуло на очередном ухабе и тут же бросило в сторону. В лицо Барбашову брызнули осколки разбитого стекла. Он инстинктивно закрыл ладонями глаза, хотел прижаться к двери, но кубарем вылетел из кабины. Что произошло в следующий момент, он не видел. А когда пришел в себя, то почувствовал, что его куда-то волокут. Открыл глаза и попытался высвободиться. Но его цепко держали за портупею и ноги и тащили все дальше в лес. Тогда он приподнял голову. Спереди его поддерживали Ханыга и Клочков. Оба бледные, мокрые от пота, они то и дело оглядывались назад, откуда беспрестанно доносился неприятный глухой шум. Барбашов рванул ворот гимнастерки и сунул руку за пазуху. Ладонь скользнула по гладкому шелку полотнища. «Цело!» — обрадовался Барбашов и застонал:
— Стойте, братцы! Я сам пойду.
— Скорее, скорее! — услышал он в ответ хриплый голос Клочкова.
Но Барбашов заупрямился и встал на ноги. На минуту бегущие остановились. Барбашов огляделся по сторонам. Рядом с ним стояли Клочков, Ханыга и еще один боец из его группы. В стороне, схватившись за живот, корчился Кунанбаев. Возле него, стараясь ему помочь, суетился Чиночкин. Справа стояли еще двое красноармейцев. Лица у обоих были полны тревоги.
— Что случилось? — ничего не понимая, спросил Барбашов.
— Засада там, — бросил в ответ Клочков и потянул Барбашова за собой.
— Какая засада? — не понял Барбашов. — Ведь впереди свои, дивизия там…
— Немцы впереди!
— Где люди? — упрямо продолжал Барбашов.
— Отстреливаются! — крикнул Клочков и еще решительнее потянул его в сторону.
Барбашов оглянулся назад и только теперь понял, что шум тот — не что иное, как перестрелка на опушке леса. Но выстрелов он не слыхал и сейчас. В голове у него все гудело от удара, и даже голос. Клочкова доходил до него удивительно медленно и глухо.
— Отходить надо, товарищ старший политрук! Знамя у нас! — снова потянул его за руку Клочков.
— Куда?
— В лес, там разберемся! — ответил Клочков.
Отряд скрылся в чаще.
Барбашов больше не сопротивлялся. Командовать он тоже не пытался, так как чувствовал, что сил у него едва хватает на то, чтобы двигаться вместе со всеми.
В КОЛЬЦЕ
Барбашов бежал, почти ничего не видя перед собой. Его мутило. Перед глазами плыли оранжевые и розовые круги. Голову ломило так, что казалось, она вот-вот расколется на части. В довершение всего из носа у него хлынула кровь, и он снова чуть не лишился чувств. Клочков и Ханыга не отставали от него ни на шаг. То один, то другой подхватывали его под руки и временами, когда политруку было особенно плохо, несли на себе.