В баркасе постоянно сидело от трех до пяти человек и глазело, как у других ласты заворачиваются. А минут через двадцать народ сволок добычу в баркас и перекуривал там, общался в ожидании последних ихитиандров.
И вдруг… Пеленг справа, дистанция сто пятьдесят — плюх!!! Взлетает над водой человек, да почти в полный рост, и начинает глиссировать к баркасу. Кто такой? Кажись, инженер-гидроакустик, «дядя Федор». Во шурует! Да если б наши олимпийцы так могли, то американцы и ГДР-вцы про золото в плавании и не мечтали бы. Радовались бы бронзе, как дети малые. Заметив вышедшего на редан пловца, остальные тоже быстренько к борту подплыли. Вот оно, торжество и непобедимость духа советского коллективизма! «Дядя Федор», как хронический двоечник по физо, в обычных условиях подтянуться не мог, не то что подъем переворотом. Был достаточно развит в средней части тела, как подводник, а по конечностям не очень. А тут… Ну, плыл, конечно, в ластах, но и для ласт уж слишком быстро. Достигнув борта, вылетел из воды на ластах, прямо на планширь — а там метра полтора — забыв про трап, ну прямо заправский гимнаст, плюхнулся на днище, и только хруст от ломающихся кораллов…
— Что случилось?!
— Д-д-дайте з-закурить…
Дали. После трех затяжек сигареты как не бывало, а тут и остальные подоспели, кто гораздо ближе к баркасу был.
— …?!
— Бля!!! Отделился я, значит, от народа, а там — Клондайк! Ну, это… копаю себе понемножку, радуюсь. Ориентир — по солнцу. И тут потемнело надо мной. Ну, думаю, туча на солнце зашла… Стоп!!! Туч здесь никогда не бывает! Гля наверх — «писец»! Солнце спряталось навсегда! Скат надо мной висит, здоровый, этот, как его… манту. Таких, как я, семеро бы вдоль и поперек поместилось. Я на дне, метра три-четыре, он наверху, греется, гад, или что? Обеда ждет… Хана, пришел мой черед… Тут вспоминаю «В мире животных» — там же на хвосте пятьсот вольт! Сперва оглушит, потом сожрет. Нет, не надо — «потом», сиди, не рыпайся… Они ж слышат отлично, не зря же наши гидроакустические комплексы «Скат» называются… А дышать-то надо, я ж не дите профессора Сальватора. Ну и цепляюсь за кораллы, ко дну жмусь, как могу, а воздух в легких заканчивается, а эта тварь все зависла и балдеет… А-а!.. Подныриваю, выныриваю — и к баркасу!!! Ушел… А что, здорово плыл?
Море по-прежнему смеялось, плескалось, звало, но никого сегодня уже не манило.
— Заводи мотор, Верещагин, возвращаемся на базу. Кстати, манта людей не жрет и током не бьется.
— Серьезно, мужики?
— Читай Брэма.
— Ну, блин!.. А все равно — как плыл! Как плыл-то, а? Торпедный катер!
Хоть сажайте, хоть стреляйте!.
«Говорят, что раньше йог, мог…»
30-суточный межпоходовый ремонт (МПР) и отдых (МПО) заканчивались. Конец того и другого никого особенно сильно не печалили, скорее наоборот — поскорей бы выйти в море и погрузиться в прохладную пучину океана. Дело в том, что все это происходило на одном из островов архипелага Дохлак в Красном море, принадлежащего дружественной Эфиопии в советской военно-морской базе. Рациональные итальянские фашисты во время 2-й мировой войны содержали там тюрьму без охраны. Неглубокая яма и навес над ней, ну там вода, еда приносились. Все. И, что характерно, ни одной попытки к бегству… из-под навеса.
Естественно, что ни над пирсом, где стоял атомоход, ни над самим атомоходом никаких навесов и тентов не было. Днем за +60, ночью — за 40 и забортная вода +№? круглосуточно — курорт. Естественно, что внутри ядерного исполина было не намного прохладней. Пароэжекторные холодильные машины охлаждали рабочую воду до + 28, а воздух в отсеках был в пределах тех же +40. Поэтому весь похудевший и загоревший до немоги экипаж с нетерпением ожидал теперь таких дорогих и долгожданных команд (может единственный раз за всю историю корабля): «По местам стоять, корабль к бою и походу приготовить!», «По местам стоять, со швартов сниматься!». Это означало, что первая половина боевой службы позади, а вторая — это уже возвращение домой.
Молодой, волевой, энергичный командир, не посоветовавшись с «верным слугой партии» — замполитом (старый зам. и молодой командир конфликтовали, и такое бывает) придумал новый ритуал повышения ответственности за боеготовность. Построил весь экипаж под белым солнцем пустыни после обеда на носовой надстройке и … приказал (!) заместителю «Обеспечить работу средств документирования для записи докладов командиров боевых частей и дивизионов о готовности к дальнейшему выполнению задач по обеспечению государственных интересов СССР». Все так и обалдели, а у зама глаза по полтиннику, как у рака при оргазме и челюсть заклинило в крайнем нижнем положении. Мол, как это ему, «верному слуге партии» приказывать перед строем!