— Ну что, сучара, съел? — ехидно заулыбался Миро. — Доставай водяру!
— Она сказала… — Дойч полез в куртку за водкой, — … что Ефрейтора можно взять.
— В смысле, «взять»? — заржал Миро. — Она его даже не знает!
— Ну, она сказала, что можно из любой точки мира… то есть России, блядь, прилететь. Ефрейтор в Новосибе ещё?
— Да, вроде… — Миро думал только о водке. — Откупоривай!
— Блядь! — вскинул руки Дойч.
— Штопор в столе посмотри, — попытался быть провидцем Миро.
— Да я не об этом, — отмахнулся Дойчлянд. — Мы же выступать должны были у Очкова… Когда?
— Тринадцатого и должны были, — призадумался Миро. — Но я не уверен.
— Давай накатим сейчас и посмотрим в сообщениях.
— Добро!
Водка легла хорошо, несмотря на то, что стоила… Ах, да, стоила бесплатно.
Спустя две стопки ребята всё же добрались до компьютера и действительно убедились, что о выступлении в одном из самых маргинальных заведений на Петроградской они договорились на тринадцатое сентября.
— И куда поедем в итоге? — спросил Дойчлянд.
— Ясное дело. В Москву! В телевизор! — ничуть не сомневался честолюбивый Миро.
— А с Очковым как утрясём?
— Давай как есть всё скажем, пусть перенесёт, — предложил Миро. — Телефон он оставлял же нам.
Очков был известным ленинградским ряженым маргиналом. Эту известность он получил, открыв клуб с нестандартными порядками, который самовлюблённо назвал «Очко». Посетителям заведения позволяли приносить алкоголь с собой и спать в зале. Естественно, бар тут же оккупировали люмпены околоинтеллектуального толка. Слухами земля полнится, поэтому молва о шалмане быстро достигла, наверное, каждой тусовки, в которой не лузгали семечки, сидя на кортышах. Спустя некоторое время Очков провёл свой именной фестиваль, понял, что даже в среде студентов младших курсов и опустившихся тридцатилетних недорослей водятся деньги, и стал постепенно завинчивать гайки. Сначала запретил спать в клубе, мотивировав это тем, что так не поступают даже в прогрессивных пивных подвалах Америки. А после вовсе убил весь шарм, заставив мордоворотов на входе обыскивать честных выпивох на предмет собственного огнетекущего. Будучи довольно неприятным типом, Очков всё же имел нестандартный подход к приглашаемым музыкантам. Благодаря этому, через несколько дней после возникновения «Deutschland’s Mother & The Alconauts», Миро просто послал видеозаписи Очкову через социальную сеть и пригласил бухнуть на вписку. Владелец клуба от приглашения отказался, но день концерта незамедлительно назначил – тринадцатое сентября.
Миро набрал номер.
— Аллоу, привет! Это Миро, — поздоровался цыган.
— Да, привет, — в трубке, помимо еврейского голоса, грохотала музыка. — Из «Алконавтов» же?
— Да!
— Тринадцатого выступаете… вроде.
— Ты можешь выйти, чтобы не гремело. Есть вопрос.
— Бля, ща, погоди, — музыка в трубке начала удаляться. — Что там у тебя?
— Слуш, нам с телека звонили, с РТР, приглашают сняться в передаче про экстремизм, — объяснил Миро.
— Хорошо, я при чём тут? — не понял Очков.
— Они на тринадцатое сентября нас пригласили как раз… — не успел договорить цыган.
— Ты туда пойдёшь? Это голимая провокация какая-то. Говно. Я не одобряю. Короче, ты или у меня выступаешь, или туда едешь. Выбирай, — резко закончил директор площадки.
— Окей, окей… У тебя тогда будем! — сразу пошёл на попятную Миро.
— Готовьтесь, — отрезал Очков и повесил трубку.
— Гондон злоебучий, — выругался на Очкова Миро, посмотрев, однако, на Дойчлянда. — Говорит, что хуй нам, а не телек!
— В смысле? — не понял Дойч.
— «Это голимая пrовокация», — передразнил картавый еврейский акцент Миро. — Хуяция, блядь!
— Ты нихуя не объяснил.
— Да этот хуй пархатый говорит, чтобы мы выбирали: или к нему, или в телевизор! — возмутился цыган. — Я согласился к нему, но нужно ещё телевизионщикам позвонить. Я не знаю даже…
— Ну, давай им в другой день позвоним ещё, узнаем, — согласился Дойч. — Но и выступить хочется… Очко обидится ведь, если нас увидит в ящике-то!..
— Да кто сейчас телевизор вообще смотрит? — резонно заметил Миро.
— Ну, вдруг?..
— Ладно, хуй с ним, разливай уже.
Звонкая капель нестабильной струёй мирно приземлилась в стаканы. Мужчины выпили, каждый думая о своём.
21 августа
Солнце закатывалась куда-то за обшарпанные здания промзоны, оставляя на темнеющем небе розовые и жёлтые разводы. Но жители притона не замечали вокруг себя красоты засыпающей природы. На душе каждого была печать грусти, депрессии и чувства вины. А уж тех, перед кем они бывали виноваты, можно было пересчитывать десятками.