На железном листе догорал костерок. Рядом, на подставке из трех кирпичей, стоял дымящийся котелок. Едоков было трое. На давешнего парнишку, громко хлюпавшего похлебкой, Мона смотреть не стала – его она уже видела. Двое остальных были такие: широкий небритый дядька с медной рожей (не иначе дядя Стась) и седовласый старик в монашеской скуфье, в перепоясанной вервием рясе. Этот сидел в одну четверть, так что разглядеть можно было только сухую скулу, обросшую белой бородой, и ус – не седой, а черный.
Запахло еще вкусней – это на углях, оказывается, доспевала рыба. Ужасно хотелось есть, но Мона пока еще не решила, пора ей официально просыпаться или нет. В меднорожем плотовщике, в пластике его жадных движений чувствовалось что-то тревожное. Такие вещи Мона хорошо угадывала. Как хищно обгрыз он одну, вторую, третью плотвичку! Как неприятно облизал пальцы!
Вдруг старшой обернулся – Мона едва сомкнула ресницы.
– Эх, рыбку пожарить да бабу отхарить. – Сыто рыгнул. – Буди, что ль, свою уродку, Фомка. Попользоваться ей желаю.
Притворяться больше смысла не было. Мона рывком села.
– Я говорила, я не даром, – быстро сказала она. – А не хотите – я сойду. Только к берегу пристаньте.
– Знамо, что не даром. Сейчас и расплотишься.
Стась подходил к ней, скрипя галошами, распускал ремешок на штанах. Снизу он казался огромным.
– Сдурел ты? – крикнула Мона. – У меня нос сгнил, заразишься!
Сдвинула повязку – для наглядности.
Но старшой не испугался.
– Дак и я такой же. Пожалеем друг дружку, бабонька. Хворый хворого. Ты харю-то подолом прикрой, глядеть погано.
Она рванула к себе мешок, щупая среди тряпья револьвер, но от нервов не находила.
– Фомка, вторым будешь? – спросил Стась паренька.
– Не, дядь, мне жаниться ишшо.
Сказано было вяло. Помощи с той стороны не будет.
– Ну, гляди. Может, после разохотишься. А ты, дед? Или тебе уже не надо?
– Не надо, – брезгливо ответил монах. Этот и вовсе отвернулся.
Так и не нащупав «бульдог», Мона решила, что прыгнет в реку. Плавала она отлично, и до берега недалеко. В любом случае лучше промокнуть, чем стрелять в живого человека, даже такого.
Пробежала шага три, а потом упала и не сразу поняла, в чем дело, – только когда Стась, а за ним и Фомка захохотали.
Пока Мона спала, кто-то привязал ее веревкой за ногу. Распутываться было некогда, сверху уже нависала медная рожа.
Рука снова сунулась в мешок и на этот раз сразу попала на рельефную рукоятку.
– Отойди! – крикнула Мона, наставив на плотовщика прыгающий ствол. – Выстрелю!
На секунду или, может, две рожа скалиться перестала. Потом снова расползлась.
– Не, не пальнешь. Кишка тонка.
Здоровенная лапища вырвала «бульдог», вторая ловко и очень больно влепила Моне затрещину.
– Раскладайся! – велел старшой. – А забрыкаешься, ногами потопчу. Ну!
Наступал жизненный момент, когда праздновать и радоваться было нечему. В такие черные минуты остается только одно – кричать. И Мона закричала, отчаянно и безнадежно:
– Ааааааааа!!!
– Орать ори, это можно.
Стась нагнулся, ухватил полы балахона. Мона захлебнулась, умолкла.
– Она не хочет. По-моему, это очевидно, – донесся голос старика. – Оставь ее в п-покое.
Плотогоны
Плотовщик обернулся:
– Не встревай, дед. В реку скину.
Монах или странник, бог разберет, с неожиданной для такого возраста легкостью поднялся.
– Повторяю последний раз: отстань от нее.
Сзади на нежданного заступника прыгнул, обхватив руками за горло, Фомка. Старик сделал какое-то движение – парень перевернулся кверху ногами, с размаху приложился о бревна. Затих.
– …! – матерно зарычал старшой. – Убью!
Вскинул ручищу, в которой маленький револьвер показался вовсе игрушечным.
Грянул трескучий выстрел. Промахнуться с десяти шагов было невозможно, но странник с какой-то почти неуловимой для глаза быстротой присел и, как бы продолжая то же движение, подхватил чугунок с ухой.
Второй выстрел юркого старца тоже не задел – он качнулся вбок. А котелок, брошенный с неистовой силой, мелькнул в воздухе и звонко ударил Стася в лоб.
Плотовщик взмахнул руками, выронил оружие, с плеском шлепнулся в воду.
Мона, разинув рот, посмотрела: вынырнет?
Нет, не вынырнул.
Снова всплеск. Это очнувшийся Фомка прыгнул с плота в воду и отчаянными саженками поплыл к берегу.
У Моны дрожали руки. Голос тоже.
– Этот человек… утонул?
– Туда и дорога, – недовольно буркнул странник. – Нашли о ком жалеть. Вот котелок – да, жалко. Пригодился бы.