Ближе, ближе… Теперь уже видно, что одна из фигур — высокая мужская, другая — среднего роста женская. Высокий худощавый мужчина ведет хрупкую девушку, обнимая ее за плечи.
— Герман! — кричит Нора. И громко всхлипывает от внезапных слез. — Герман! Герман!
Да, это они. Герман и Олеся.
На бегу Нора раскрывает объятия, и вот уже все трое стоят, тесно прижавшись друг к другу, не находя слов от волнения, тяжело и шумно дыша.
— Живы, господи, — бормочет Нора, прильнув щекой к щеке Германа, вдыхая запах его волос… запах гари, бензина, пыли… — Живы!
Мышка тихонько плачет. Ее холодные пальцы беспомощно цепляются за руку Норы. Тонкое, почти подростковое, тело дрожит под одеждой.
— Привет, дорогая, — наконец произносит Герман, и звук его голоса заставляет Нору поверить наконец в реальность их благополучного возвращения. — Пойдем домой… туда, конечно, куда же еще… мы немного устали. — Он смотрит на освещенные окна лазарета. — Лера там?
— Нет, — отвечает Нора. — Там никого нет. Сперва мы сидели в библиотеке, потом я ушла… Господи, да какая разница? Как вы, Герман? Вы в порядке? Не ранены?
— В порядке, да. — Он берет обеих женщин под руки и увлекает к флигелю. — У Леськи только нос разбит, а я вообще как новенький. Слушай. Очень хочется выпить. Попроси Леру совершить набег на докторский бар.
— Конечно. Вино или коньяк?
— Мне все равно. — Пауза. — Но лучше коньяк.
Нора смеется от облегчения. Узел в области солнечного сплетения развязан, и она вновь способна смеяться.
— Как же я люблю тебя, Герман! — Целует Мышку в лоб. — Тебя тоже, детка. Идите в дом. Я сбегаю за выпивкой и вернусь. Тогда все расскажете.
Уже на террасе Белого дома она останавливается и достает из кармана смартфон. Посмотреть на часы. Теперь можно.
Половина восьмого.
Ого! Ничего себе… Чем же они там занимались?
Убедившись в том, что сестры дома нет, Нора активирует ее номер и докладывает о возвращении Германа и Мышки. Взвизгнув, Лера обещает быть в лазарете через пять минут.
— Погоди. Я сейчас в Белом доме. Зайди сначала сюда. Герман просил вино или коньяк. Лучше коньяк.
— Поняла, бегу.
Пока она бежит, Нора делает еще один звонок.
— Да, Элеонора, — раздается в трубке голос Александра.
— Они вернулись. Целые и невредимые.
Негромкий смешок.
— Рад слышать.
— Вы там были? Вы все видели?
— Да. И даже немного поучаствовал. Думаю, Герман расскажет.
Она почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.
…немного поучаствовал.
— Спасибо, Александр.
— Отдохните, Элеонора. У вас усталый голос.
— Постараюсь.
6
Они сидят на кожаном диване с мягкими подлокотниками, курят, пьют и разговаривают. Можно было, конечно, расположиться в гостиной Белого дома, но Герман и Мышка, приняв душ и переодевшись в чистую одежду, размякли и заявили, что больше не могут ступить ни шагу. Тогда Лера достала из кармана ключ и открыла аптечный склад.
Откинувшись на спинку дивана, положив ногу на ногу, Герман смотрит в свой стакан, на дне которого переливается всеми отенками меда настоящий французский коньяк, и молчит, давая возможность Лере выпытать у Мышки всю правду о ее самочувствии. На нем черные джинсы и черная рубашка с закатанными до локтей рукавами, расстегнутая чуть ли не до пупа. Эти черные одежды и зачесанные назад блестящие черные волосы, влажные после мытья, подчеркивают бледность кожи и делают его худое лицо еще более выразительным, похожим на лицо демона. В мочке левого уха поблескивает золотой ободок серьги.
Примостившаяся сбоку Мышка не снимает руку с его бедра, держится, словно утопающий. Хотя на него при этом не смотрит. Смотрит на сидящую напротив Леру, которая оседлала единственный имеющийся в наличии стул и придвинула его так близко к дивану, что одним коленом задевает ногу Мышки, другим — Германа. Вероятно, у них обеих сейчас есть потребность прикасаться к нему. Прикасаться к мужчине. Аркадий еще не вернулся, и необходимый им тестостероновый флюид испускает только Герман.
На миловидном треугольном личике Мышки красуется здоровенный синяк. Поскольку удар пришелся в переносицу, синяк растекся по обеим сторонам и обещал продержаться дней десять, а то и больше. Волосы она вымыла, но феном не уложила, поэтому ее стрижка с модной рваной челкой выглядит несколько хаотично. В широко распахнутых серых глазах до сих пор стоит страх. Глядя на нее, Нора думает о том, что с этой щупленькой большеглазой девочкой Герман дружит не первый год и вряд ли простит людям Андрея Кольцова такое с ней обращение. Кое-кому придется дорого заплатить за ее боль и страх.