Мышка. Эта маленькая негодяйка. Сидит с несчастным видом, прислонившись спиной к спинке стула, придвинутого вплотную к стене, и почти ничего не ест. Узкие плечики, опущенные глазки. Нетрудно догадаться, почему похитители выбрали именно ее. Внешность идеальной жертвы. Сейчас, после всего, что случилось на Анзере, собственная ревность кажется Норе смешной. Разве это соперница? Молодость — ее единственный козырь. Не так уж мало? Но и не так уж много, если вдуматься.
Буквально через пару минут выясняется, что она не единственная, кто размышляет на эту тему. Даша, подруга Леси, подходит бочком к столу, молча подсовывает Норе сложенную в несколько раз записку и быстро ретируется.
— О господи, — ошеломленно произносит Герман, глядя ей вслед. — Это еще что такое? Любовное послание?
— Сейчас посмотрим.
Развернув записку, Нора без особого удивления читает: «Прости меня, пожалуйста. Я очень виновата. Я люблю тебя, Элеонорочка, правда. Прости».
— Ну что? — нетерпеливо спрашивает Герман.
Она складывает записку и убирает в карман джинсов.
— Молодые поклонники есть не только у тебя, Казанова. Смирись.
— Как? Неужели опять? — стонет Герман в притворном отчаянии. — Ты невозможная женщина. НЕВОЗМОЖНАЯ.
— Что значит опять? Ты первый начал.
— Я всего лишь поинтересовался…
Некоторое время они переругиваются, точно муж и жена, на радость сидящим поблизости. Но это тоже в порядке вещей. Дополнительное свидетельство того, что все нормально.
Покинув столовую, они выходят на террасу и окунаются в благоухание тихого июльского вечера. Тихого, но не темного. Кромешной тьмы на островах архипелага не бывает никогда. Герман останавливается, чтобы закурить. Теперь, когда на него никто не смотрит, он отпускает контроль, и на лице его появляется болезненная гримаса.
— Попроси Аркадия, пусть вколет тебе обезболивающее, — предлагает Нора. — У него же наверняка есть.
— Есть, конечно. Но все эффективные препараты не совместимы с алкоголем, — мрачно говорит Герман. — Так что я лучше потерплю.
— Да ты пьяница!
— Сюрприз!
— Слушай, Герман. — Слова Александра не идут у нее из головы, и она решает прояснить хоть что-то. — Твой отец был из поляков, что ли?
Искоса глянув на нее и, кажется, подавив приступ раздражения, он задает встречный вопрос:
— Какая разница?
— Да так, любопытно. Вербицкий — это фамилия твоего отца?
— Нет. То есть, как правило, я говорю, что да, но на самом деле — нет.
— Лера думает, что да.
— Пусть думает. Это ничего не меняет.
— Это фамилия твоей матери?
— Нет. Это фамилия родственников. Не очень близких.
— Ты ничего о себе не рассказываешь. Почему? Каким было твое детство?
— Да нечего рассказывать, Нора. Обыкновенное детство.
— Как же ты получился таким необыкновенным?
Но он лишь пожимает плечами.
— Я уже говорил, необыкновенный я только для тебя. Точнее, для тех, кто ко мне неровно дышит. Для большинства же людей я самый обыкновенный и порой неприятный тип.
— Тебе удается быть и необыкновенным, и неприятным одновременно… Ну да ладно. Пройдемся? Я хочу задать еще один вопрос, но не хочу беспокоиться о чужих ушах.
Коротко кивнув, Герман первым сбегает по ступеням. Итак, говорит себе Нора, теперь просто сделай это. Задай свой вопрос. Но как же бывает непросто…
— Ты убил человека, Герман. Я не говорю о том, заслужил он это или не заслужил, меня интересует другое. Пойми меня правильно. Мне интересно, что ты чувствуешь сейчас, после всего этого, и что вообще думаешь о допустимости убийства.
— Ох, только давай не будем обсуждать философские вопросы, я тебя умоляю. Я ничего не думаю о допустимости убийства — убийства в общем, вне контекста. Допустимость или недопустимость зависят от конкретной ситуации.
— Ты носил с собой ножи.
— Да, я носил с собой ножи, но убил только Борьку Шаталова. Потому что, если бы я его не убил, он проломил бы череп Сашке. А Сашка помог мне на дамбе, и за мной был должок.
Вот такая мужская логика. Ну что ж…
— Как это было? — спрашивает она шепотом, держа его за правую руку выше локтя. В левой у него дымится сигарета. — Страшно? Противно? Приятно? Как?
— В тот самый момент? Никак. — Он произносит это совершенно обыденным тоном. — Я не успел ничего почувствовать, просто метнул нож. Метнул безо всяких мыслей, безо всяких эмоций. Понимаешь? Если бы я начал прислушиваться к себе, то опоздал бы или промазал.
— А потом? Какие мысли и эмоции возникали у тебя потом?