— Хм, ну… когда Сашка заговорил про суд и следствие, мне стало не по себе. Между нами говоря, я дико струсил.
— Он обещал молчать. Но что если он передумает?
— Он не просто обещал молчать, — вносит поправку Герман, — он разъяснил всем нам, как мы должны себя вести, чтобы не попасть под подозрение.
— Сразу после смерти Шаталова он был полон решимости привлечь виновных к ответственности, рассуждал об адвокатах и тому подобном, а когда мы с Аркадием и Леонидом вернулись с болот, первый заговорил о том, как от этой ответственности уйти. Что заставило его так круто переменить курс? То, что мы сумели избавиться от тел, а дождь уничтожил все остальные следы преступления? Или то, что он сам фактически повторил твой подвиг? Ты убил человека, спасая его, Сашкину, жизнь, а он убил человека, спасая мою жизнь. Впрочем, он, наверное, имеет право поступать так в критических ситуациях… — Внезапно на ум ей приходит еще кое-что. — О чем вы говорили с ним, пока ждали нашего возвращения? Там, в доме около маяка.
— Правильно. — Она ощущает слабое пожатие его пальцев. — Ты умная женщина, Нора. Хотя иногда и ведешь себя как дура.
— Ладно, ладно! Ведь я признала свою ошибку.
— Его интересует дом Шульгиных. И не только этот дом. Все так называемые аномальные зоны Соловецкого архипелага. Я обещал ему свою помощь.
Участившееся сердцебиение вынуждает ее сделать паузу.
— Помощь? Какую помощь?
— Любую, какая потребуется. Он попросил разрешения задать мне несколько вопросов, и я ответил ему. Рассказал о том, что видел и чувствовал в разных местах — на Большом Соловецком, на Большом Заяцком, на Анзере.
— И тогда он решил, что ты принесешь больше пользы на свободе, чем за решеткой. Понятно. А этот его интерес, он личный или профессиональный?
— Преимущественно личный. Но полученная информация иногда идет на пользу делу.
— Не нравится мне это.
— Что именно?
— Эта ваша сделка.
— Почему?
— Не знаю. Не могу объяснить. Во всяком случае сейчас. Мне надо подумать.
Думает она всю дорогу до хозяйственного двора, пока им наперерез из-за угла здания склада не выходят Костик, приятель Кира, и доберман Джон. Герман делает приветственный жест рукой, Костик отвечает тем же. Джон, фыркнув, равнодушно отворачивается. Действительно, разве это добыча… И только когда они с патрульной группой расходятся в разные стороны, пожелав друг другу доброй ночи, у Норы рождается новый вопрос.
— Как прошла твоя последняя ночь на Анзере? Без происшествий?
— Смотря что считать происшествием, — не сразу отзывается Герман. И голос его при этом звучит очень странно. — А почему ты спрашиваешь?
— Потому что моя ночь прошла ужасно.
— Ну-ка, ну-ка…
— Стоило задремать, как перед глазами замелькали картины: смыкающаяся над мертвецом черная вода, затянутая ряской, раскисшая от дождя земля под ногами, проклятущая вышка с маяком… до конца жизни мне, наверное, ее не забыть… твоя рука, вся в крови. Скальпель, клещи, пуля. И все сначала: серые камни святилища, твои круги по лабиринту, сумасшедшая гонка от берега до холма. Обрезок трубы в руке Шаталова. Нож в его горле. Опять и опять, без конца.
— Но в конце концов ты уснула.
— Да. А ты? Кстати… Что ты делал в лабиринте? Он был активный?
— Сам по себе? Нет, конечно. Но я активировал его. Мне это удалось. Правда, не сразу. Анзерский, в отличие от Большого Заяцкого, не слишком комфортное место для древних богов.
— Так что ты там делал?
— То же, что многие поколения шаманов до меня. Пытался открыть… канал, коридор, не знаю как лучше назвать.
Теперь это уже не пугает ее, как раньше, и она даже находит в себе силы уточнить:
— Удалось?
— А ты как думаешь?
— Думаю, да.
— Да.
— И он… остался открытым?
— Не знаю. Очень может быть.
Глядя на его бледное лицо с еще больше заострившимися за последние три дня чертами, Нора говорит себе, что, пожалуй, поторопилась, решив, что все это ее больше не пугает. Еще как пугает!
— Очень может быть… — повторяет она шепотом. — Ладно. Расскажи мне про ту ночь.
Лежа без сна и глядя на темные прямоугольники оконных стекол, залитых струями дождя, Герман перебирал в уме все сказанное Александром и старался не прислушиваться к жжению под повязкой. Не то чтобы оно было нестерпимым, но утомляло. Мешало думать.
«Ты используешь силу? Или она использует тебя? Может, сила — не самое подходящее слово, но надо же это как-то называть».
Это.
Он понимал, о чем спрашивает Александр Аверкиев, самый странный из всех полицейских следователей, какие встречались ему по жизни, но подходящего слова тоже придумать не мог.