И в этот момент я услышала смех.
Он не прозвучал в моей голове, как привычный шёпот Стрелы. Нет, он раздался в реальности, громкий, оглушительный, полный такого чистого, незамутнённого злорадства, что у меня по спине пробежал холод. Смех гремел по всему двору, отскакивая от бревенчатых стен домов и высоких заборов.
Из-за угла старостиного дома, из тени, которая вдруг стала густой и почти чёрной, медленно вышел он. Стрела. Он шёл к нам неторопливой, расслабленной походкой. И впервые за всё время нашего с ним общения он откинул капюшон своего тёмного плаща.
Лучше бы он этого не делал. Под капюшоном не было лица, совсем. Только гладкая, натянутая кожа, белая, как у утопленника. Ни глаз, ни носа, ни рта. Пустота. Но я знала, я всем своим существом чувствовала, что он смотрит прямо на меня. И его голос, который я теперь слышала не в голове, а ушами, звучал отовсюду сразу, громко и до ужаса отчётливо.
— Браво! Ах, какая сцена! Какая трогательная исповедь! — хохотал он, и от этого безликого хохота хотелось зажать уши. — Я, признаться, думал, вы не так скоро догадаетесь. Делал ставку на то, что ты, моя милая Аксинья, сначала сотрёшь его жизнь в порошок, и только потом этот слизняк расколется. Но так, пожалуй, вышло даже интереснее! Больше драмы!
Добромир, услышав этот голос, заскулил и вжал голову в плечи, как щенок, которого тычут носом в лужу. Он узнал этот голос, он уже слышал его много лет назад, на берегу того самого озера, куда пришла топиться я.
— Ты… — прохрипела я, инстинктивно отступая на шаг назад. Ноги стали ватными. — Ты всё это подстроил, с самого начала, ты знал.
— Ну конечно, знал! — Стрела картинно развёл руками, словно кланяясь невидимой публике. — А ты что думала? Что такие идеальные сосуды для злобы, как ты, просто так на берегу озера валяются, готовые к использованию? Нет, моя дорогая. Идеальные инструменты нужно создавать, терпеливо выковывать. Закалять в правильном огне отчаяния.
Он медленно, по-хозяйски, обходил нас по кругу, как волк, который разглядывает двух овец, попавших в его капкан.
— Я давно заприметил этого смазливого дурачка, — он небрежно махнул рукой в сторону Добромира. — В нём всегда было полно мелких, грязных амбиций, но не хватало духу. Я просто дал ему небольшой толчок, пообещал всё, о чём он мечтал. И поставил всего одно крошечное условие. Найти самое дорогое, что у него есть, и растоптать это в грязи. Я ведь видел, как он на тебя смотрит. Знал, что он тебя любит, хоть и себя любит больше. И я знал, что такая гордая и страстная девушка, как ты, не переживёт такого предательства. Ты не просто сломаешься, ты сгоришь дотла. А из твоего пепла родится нечто совершенно новое. Нечто сильное, злое и абсолютно послушное моей воле.
Земля ушла из-под ног. Он использовал любовь Добромира, чтобы разжечь во мне ненависть. Он сломал одного, чтобы получить полную власть над другой. Вся моя трагедия, вся моя боль, всё моё отчаяние были лишь подготовкой, частью его дьявольского плана.
— Ты — моё лучшее творение, Аксинья, — продолжал он, и в его голосе слышалось откровенное, жуткое восхищение. — Моя идеальная Дарина. Ты так красиво и с таким усердием сеешь вокруг себя боль и отчаяние. Ты собираешь для меня такой богатый урожай! Я не был так сыт уже много-много лет. Каждая слеза, каждый крик, каждая капля злобы, что ты породила, — всё это было моим пиршеством.
И тут я услышала шаги.
Сначала это был едва различимый шорох, будто кто-то шёл по сухой листве. Но звук становился всё громче, отчётливее, он шёл со всех сторон. Из тёмных проулков, из-за домов, из ночной мглы к дому старосты стекались люди. Они шли медленно, молча, какой-то странной, дёрганой, неестественной походкой. Их глаза были пустыми и стеклянными, как у тряпичных кукол.
Я узнавала их всех. Вот лавочник Фома, которого я «наградила» удачей в торговле; его пальцы были скрючены, будто он до сих пор пересчитывал невидимые монеты. Вот первая красавица Груша, которой я «подарила» вечную молодость; её лицо застыло в холодной, безразличной маске. Вот охотник Тимофей, получивший от меня небывалую удачу; он тащил за собой по земле труп какой-то жуткой птицы с человеческими глазами. За ними шли и другие — все те, кому я успела «помочь». Гончар, чьи руки теперь лепили только уродливые, кричащие от тоски горшки. Кузнец, чей молот теперь выковывал только злобу.
Они больше не были людьми, они были пустыми сосудами, до краёв наполненными той самой тьмой, которую я сама же в них и влила. И теперь их настоящий хозяин позвал их к себе.
Они окружили двор плотным, молчаливым кольцом. Они просто стояли и смотрели на нас своими пустыми, немигающими глазами. Ждали приказа.