***
Я начала свою работу на следующий же день. Моей первой целью стал Фома, хозяин единственной в деревне лавки. Когда-то он был зажиточным, но после смерти жены совсем опустил руки, пропивая последние гроши. Его лавка превратилась в убогое пристанище для пауков и мышей, где на полках сиротливо лежали заплесневелые пряники и ржавые гвозди. Внутри пахло пылью, кислым пивом и полным отчаянием. Я нашла его сидящим на крыльце, тупо глядящим в одну точку, от него несло перегаром и безнадёжностью.
— Негусто у тебя с покупателями, Фома, — сказала я, останавливаясь перед ним. Мой голос прозвучал слишком громко в утренней тишине.
Он медленно поднял на меня мутные, красные глаза.
— А ты ещё кто такая? — прохрипел он, с трудом ворочая языком. — Не видишь, закрыто у меня, навсегда закрыто. Проваливай!
— Я вижу, что ты мечтаешь о другом, — я говорила тихо, но каждое моё слово впивалось в его сознание. — Ты мечтаешь, чтобы люди снова толпились у твоего порога. Чтобы твой товар разлетался, не успев коснуться полки. Чтобы ты мог продать даже прошлогодний снег, убедив всех, что он целебный.
Фома уставился на меня, и в его глазах мелькнул проблеск интереса, похожий на огонёк свечи на ветру.
— Что ты несёшь, девка? Иди своей дорогой.
— Ты хочешь, чтобы в твоих карманах снова звенели монеты. Много монет. Чтобы ты мог купить себе всё, что захочешь, и даже больше. Я могу тебе это дать.
«Скажи ему, что он сможет продать даже воздух, которым дышит», — прошептал в моей голове Стрела, и я едва сдержала усмешку.
Я протянула руку и коснулась его небритого, колючего подбородка. Холодная волна силы прошла сквозь меня, и я почувствовала, как в этом жалком человеке что-то меняется. Он вздрогнул, выпрямился, и его взгляд стал осмысленным, хватким, как у хищника, заметившего добычу. Он посмотрел на свои руки, потом на меня, и в его глазах зажглась жадность.
— Ну, поглядим, — усмехнулся Стрела в моей голове, когда я отошла от лавки. — Ставлю десять гнилых душ на то, что через неделю он продаст собственную избушку самому себе, да ещё и втридорога.
— Он жалок, — подумала я.
— Именно поэтому он идеален, — ответил дух. — Великие грехи всегда начинаются с малого отчаяния.
Следующей была Груша, дочь вдовы-травницы. Девушка она была не то чтобы некрасивая, но совершенно незаметная. Серая мышка с тусклыми русыми волосами и вечно испуганным взглядом. Всю свою жизнь она сжигала себя изнутри чёрной завистью к деревенским красавицам, особенно к Любаве, жене Добромира. Я нашла её у ручья, где она якобы полоскала бельё, а на самом деле тихо плакала от обиды, глядя на своё блёклое отражение в воде.
— Слезами горю не поможешь, — сказала я, подойдя сзади. — А красоту не наплачешь.
Она вскочила, испуганно глядя на меня, и быстро вытерла слёзы рукавом.
— Я… я не плачу. Это просто вода в глаза попала.
— Ты хочешь, чтобы мужчины сворачивали шеи, глядя тебе вслед? — спросила я, не давая ей опомниться. — Чтобы другие девушки зеленели от зависти, видя твоё лицо? Чтобы сам староста Добромир, глядя на тебя, жалел, что женился на своей Любаве?
Последние слова попали точно в цель, глаза Груши вспыхнули.
— Да, — прошептала она с такой ненавистью, что даже мне стало неуютно. — Я хочу, чтобы он увидел, что я краше Любавы и с ума сошел от любви ко мне!
Я коснулась её мокрой от слёз щеки, сила хлынула в неё, и я почти физически увидела, как её лицо меняется. Кожа стала гладкой, как полированный жемчуг, глаза приобрели глубокий, колдовской оттенок, а губы стали яркими, как спелая вишня. Она ахнула, глядя на своё новое отражение в ручье, и рассмеялась. Смехом счастливой, получившей долгожданную игрушку, ведьмы.
Третьим стал Тимофей, сын охотника. Парень он был рослый, но до смешного трусливый. Боялся в лес один ходить, вздрагивал от каждого шороха, вся деревня потешалась над ним. Я нашла его на опушке, где он безуспешно пытался поставить силок на зайца, пугаясь каждого треска ветки.
— Не идёт дело? — спросила я.
Тимофей подпрыгнул и обернулся, выронив ловушку. Лицо его было белее мела.
— Т-ты кто? Не подходи!
— Я вижу, ты хочешь стать настоящим охотником, — проигнорировала я его страх. — Чтобы отец тобой гордился, чтобы ты приносил домой добычу, какой никто не видел.
Он молча пялился на меня, не в силах вымолвить и слова.
— Я дам тебе удачу, Тимофей. Зверь сам будет бежать тебе в руки, тебе даже не придётся целиться.
Его глаза забегали. Страх боролся с отчаянным желанием.
— Зачем… зачем тебе это?
— Считай это подарком, — я шагнула вперёд и легко коснулась его лба. Он замер, как кролик перед лисой. Я даровала ему удачу, не смелость, нет. Просто слепую, невероятную удачу.