Мои «дары» не делали людей счастливыми, они ломали их, уродовали их души, превращали в чудовищ. Они становились злыми, высокомерными, одержимыми своим талантом, который сжирал их изнутри.
— Это не то, чего я хотела, — прошептала я, когда мы отошли на край деревни. — Я хотела помочь им, исполнить их мечты, а не проклясть их. Чтобы, глядя на них, Добромир изводился завистью и плакал по своей жалкой и унылой жизни.
Стрела, который всё это время молчал, вдруг расхохотался. Это был не смех, а какой-то скрежет у меня в голове, будто кто-то царапал ржавым гвоздём по стеклу.
— О, моя милая, наивная Аксинья! Ты и правда думала, что дело в их мечтах? Мечты — это всего лишь приманка. Красивый червяк на крючке, на который я ловлю их глупые души.
Я замерла. Холод пробежал по моей спине.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты думаешь, мне есть дело до того, станет ли этот дурак великим гончаром, а тот — богатым торгашом? Мне плевать на их таланты! — его голос стал жёстким и голодным, как у хищника. — Мне нужно то, что рождается благодаря этим талантам. Зависть, которую вызывает красавица. Отчаяние, в которое вгоняет своих должников лавочник. Страх, который сеет вокруг себя удачливый охотник. Злоба, ненависть, боль, тоска! Вот что по-настоящему ценно!
Он сделал шаг ко мне, и я впервые почувствовала, какой от него исходит голод. Это была бездонная, чёрная пустота, которая хотела поглотить всё вокруг.
— Я питаюсь этим, Аксинья. Их злость, их слёзы, их страдания — это моя еда. Чем больше вокруг боли, тем я сильнее. А ты, моя дорогая, мой лучший повар. Ты готовишь для меня самые вкусные блюда.
Земля ушла у меня из-под ног. Я вспомнила Прохора, того простого и доброго гончара, которому я подарила его мечту.
— Но Прохор… его желание было чистым! Он просто хотел творить красоту!
— Красоту? — Стрела снова издал свой скрежещущий смех. — Хочешь знать, что стало с твоим Прохором? Его горшки и впрямь стали невероятно красивыми. Настоящие произведения искусства. Вот только есть одна маленькая деталь. Каждый, кто смотрит на них, впадает в страшную, беспричинную тоску. Люди, купившие его посуду, перестают радоваться солнцу, еда кажется им безвкусной, они часами сидят и смотрят в одну точку. Его жена сбежала от него, потому что не могла больше выносить эту мёртвую, удушающую красоту. Он теперь самый несчастный человек в своей деревне, окружённый своими идеальными, но мёртвыми творениями. И он не понимает, почему, а тоска, которую он невольно сеет вокруг… о, это просто нектар!
Я смотрела на него, и ужас ледяными пальцами сжимал моё горло. Наконец-то я всё поняла, я не добрый дух, несущий всем благо. Я — разносчица чумы. Духовной чумы, которая поражает души и заставляет их истекать чёрной желчью, которой питается мой хозяин. Каждый мой «дар» был всего лишь изощрённым инструментом для пыток.
— Ты… ты обманул меня, — прохрипела я.
— Вовсе нет. Я показал тебе путь к отмщению, — пожал плечами Стрела. — А то, что по пути мы немного подкрепимся за счёт этих людишек… это мелочи. Не отвлекайся, главное блюдо ещё впереди. Староста Добромир. Только представь, сколько вкуснейшей боли мы сможем извлечь из его счастливой, сытой жизни.
***
Я стояла на самой окраине деревни, там, где заканчивались дома и начиналось поле, уходящее к тёмному лесу. Мир вокруг меня будто выцвел, потерял все свои краски. Яркая зелень травы стала блёклой, голубое небо — мутно-серым, словно старая тряпка. Всё стало похоже на пепел. А в голове, будто набат, гудели слова Стрелы. Каждое слово срывало с меня остатки наивных надежд, как ветер срывает последние листья с осеннего дерева. Я не дарительница, я — ходячее проклятие. Орудие в руках тёмного духа, который просто упивался чужой болью, как пьяница упивается брагой. Каждый мой так называемый «дар» был всего лишь красивым облачением для нового несчастья. Каждая мечта, которую я исполняла, становилась свежим источником страданий, которыми он с удовольствием питался.
— Что, совесть решила подать голос? — прошелестел в моей голове его до противного весёлый голос. — Неожиданно. Я думал, она утонула вместе с тобой в том озере, но ничего, это поправимо. Поздно, моя милая Аксинья. Ты уже по самые локти в этой грязи, и тебе это, между прочим, шло.
— Я не хотела, чтобы всё так обернулось, — прошептала я, глядя на свои ладони. Этими самыми руками я обрекла на мучения столько людей, которые, по сути, ничего плохого мне не сделали.