Сколько, скажем, в нашем селе плугов? В то время, чтобы пересчитать их, хватало пальцев одной руки. В ответе за пашню была соха-матушка.
Есть ли курные избы? Таких на моей памяти ни в Чертовицком, ни в лежавших на пути к Воронежу деревнях уже не было. (А вот на Орловщине довелось мне видеть их даже в начале тридцатых годов, когда работала по коллективизации. )
Иной раз получал мой отец от своего дотошного родственника статистические задания довольно сложного характера. И относился к ним с большой ответственностью.
Уважение к статистике перерастало у моего отца прямо в почтительность: цифра — конечно, честная, добросовестно добытая — имела для него непреложный авторитет. Это внушал он и нам, детям.
Еще в ранние школьные годы помню, как бережно брала я с этажерки довольно увесистую книгу одного со мной года рождения (1903) — «Город Воронеж — население и недвижимые имущества» — и пыталась вникнуть в ее смысл. В какой-то мере это мне удавалось благодаря пояснительному тексту. Так, о жилищах воронежской рабочей бедноты дядя Ваня писал:
«Помещения эти ужасны. Они грязны, тесны, душны: комнаты не освежаются, потому что вентиляции нет, а нет ее потому, что теплота ценится дороже чистоты и свежего воздуха. Живут в этих квартирах уже знакомые нам слесари, сапожники, печники, извозчики, поденщики, чернорабочие, чулочницы, портные, прачки, приказчики, кузнецы, молотобойцы, маляры, штукатуры и пр. — люди труда, нуждающиеся и малограмотные (неграмотных между ними 72—74 процента)».
Ну, чего тут было не понять! А многостраничные таблицы, испещренные цифрами, я без особых угрызений совести пробрасывала...
Заметив мой способ чтения статистической книги, папа нашел нужным объяснить мне, какой большой, кропотливый труд вложен в ее создание: сколько домов надо было обойти, сколько квартир осмотреть, сколько людей опросить, чтобы составить эти таблицы и иметь право сделать выводы. Кажется, тогда я впервые услышала слово «перепись». Папа так живо рассказывал о переписи, что брошенные семена сразу дали всходы.
Тут-то мы с Колей и задумали и вскоре осуществили нашу первую перепись игрушек.
Позднее, случалось, мы приставали к родителям с вопросами. Зачем нужно все-все считать и записывать, ведь не только из простого любопытства? Какая польза от переписей?
Папа нам рассказал, что Лев Николаевич Толстой называл перепись зеркалом, в которое, хочешь или не хочешь, посмотрится все общество и каждый в отдельности. Толстой считал, что всеобщий подсчет и учет могут помочь лучше устроить жизнь людей.
Как раз в той, первой Всероссийской переписи 1897 года участвовал сам папа, и дядя Ваня, и дядя Вася, и многие-многие учителя.
...Наша сельская школа была богата учебными пособиями, она имела волшебный фонарь. В него вставляли диапозитивы, и на экране, сшитом из двух простыней, возникало увеличенное изображение.
Волшебство совсем простое. Но в те времена ведь не существовало телевидения. Даже ручные киноперевижки попадали в деревню так редко, что фонарь с объективом уже казался чудом.
При помощи этого фонаря папа и мама показывали ученикам, а иногда и их родителям туманные картины. Вот уж не знаю, почему их называли туманными: изображение получалось четким, а с раскрашенных диапозитивов — цветным.
Диапозитивы присылала в школу земская управа, преимущественно на географические и исторические сюжеты. Меняли их редко, а одни и те же надоедали. Папа помудрил над фонарем и приспособил его проецировать не только рисунки со специальных стеклышек, но и любую иллюстрацию прямо с листа книги.
Теперь часто демонстрировались картины к повестям и рассказам писателей-классиков. Особенный успех завоевали у зрителей персонажи произведений Гоголя. Ужасал выросший во всю стену Вий, покоряла девичьей прелестью капризная красавица Одарка. А когда на экране появлялись герои «Мертвых душ», публика покатывалась со смеху.
Обычно литературное сопровождение картин предоставлялось маме, она была у нас признанным мастером художественного слова. Но «Мертвые души» комментировал еще и папа.
Однажды на такой сеанс попал дядя Ваня, приехавший к нам на несколько дней.
Все шло своим обычным порядком.
Темнота в классе. Затаившиеся в нетерпении ребята, их матери, отцы, даже несколько дедов и бабок, живущих поблизости от школы.
Проекционный фонарь посылает на экран два лица: Манилова с его характерным выражением, не только сладким, но даже приторным, и хитроватое — Чичикова.