— А потом? — не терпится мне.
— Потом... — Андрей Матвеевич усмехается, — потом вашего дядю жандармы цоп и в каталажку... А папа ваш брошюрки эти хоп и в печку. Ну, значит, и все концы в воду...
— Если в печку, значит, не в воду, а в огонь, — натянуто шучу я, слегка разочарованная скупостью многообещавших воспоминаний.
— Точно, в огонь, — соглашается мой собеседник и вдруг с пафосом, почти ораторским тоном: — Но правдивое слово и в огне не горит, и в воде не тонет... Еще Александр Сергеевич Пушкин предрекал: «Из искры разгорится пламя!» Все так и сбылось. Великий наш Ленин на погибель буржуям разжег мировой пожар — Октябрьскую революцию.
Андрей Матвеевич взглядывает на меня испытующе, оценивая произведенное впечатление. Заканчивает уже своим обычным старчески-хрипловатым голосом:
— Так я и пионерам поясняю...
И долго кашляет.
Мне светло и грустно. Да, ему есть чем поделиться с юными.
А в том, что не совсем точно цитирует вошедшую в историю партии строку, что перенес ее из ответа на послание в Сибирь в само пушкинское послание, пионеры разберутся. Поймут издержки памяти восьмидесятилетнего.
Смотрю на старика глазами своего детства и вижу не сегодняшнего долгожителя, а молодого русоволосого парня — первого книгочея на селе, усерднейшего помощника моих родителей возле волшебного фонаря.
Дальше вижу его в краснозвездной буденовке, потом — в кожанке с папкой, туго набитой подворными списками, протоколами крестьянских собраний. (Внешние приметы, но ведь они — приметы времени.) Был Андрей Матвеевич депутатом самого первого созыва Чертовицкого сельсовета. В двадцатом году вместе с папой проводил в селе первую при Советской власти перепись населения. На многих первых этапах государственной и общественной жизни помню я его шагающим впереди.
Но что мой дядя Ваня приобщал его к социальной правде еще в девятьсот пятом году — я не знала. Это для меня открытие.
...Я провожаю Андрея Матвеевича через сельский выгон, мимо почтового отделения, выстроенного на месте, где еще в последнюю войну стоял мой родной дом — наша старая школа, мимо белых акаций, выросших от корня тех, прежних, посаженных моим отцом...
Душевно прощаемся. Но расстаться с прошлым никак не могу.
Иду опять по парку, вся во власти нахлынувших дум и образов.
Вот, значит, что «обошлось».
В самом деле, дознайся полиция, что Иван Карпович еще и распространял социал-демократические листовки в народе... Впрочем, вероятно, это все же был только эпизод.
Обошлось и с мертвыми душами. Но ведь этого нельзя было знать заранее. И наутро после своего неосмотрительного выступления дядя Ваня был молчалив. Папа тоже.
Мама, напротив, так оживлена, что заметны были ее старания казаться веселой. Она всеми силами хотела рассеять набежавшие тучи. В конце концов с нашим участием ей это удалось. Мама рассказала дяде Ване о наших переписях игрушечного населения, он живо заинтересовался, расспрашивал меня и Колю, обрадованно повторял, что вот, мол, мы сами видим, какое увлекательное дело — статистика.
Еще он сказал, что по своей стройности статистика подобна стихосложению, а по гармоничности — музыке. Это показалось нам уже фантазией. Мама принялась подразнивать брата, просила исполнить какую-нибудь статистическую симфонию. Дядя Ваня сердился: сначала в шутку, а потом, пожалуй, и всерьез. Глядя не на нас, а на маму, задиристо сказал:
— Что ж, для тех, кому высокие категории недоступны, переведем на язык младшего школьного возраста: «Статистика — это волшебный фонарь, воспроизводящий целостную картину действительности».
Мама не обиделась:
— Вот это понятней, хотя вторая часть предложения все же не для букваря.
Дядя Ваня не мог долго сердиться на нее.
— Методистка моя, народная учительша, — засмеялся он и обнял маму.
— Не учительша, а учительница, — поправила она с нарочитой строгостью.
Очевидно, потому, что в детстве я не раз слышала, что дядя Ваня сидел за статистику, я стала думать, что наука эта революционная и все, кто ею занимается, причастны к освободительной борьбе народа.
В нашей домашней библиотечке был Глеб Успенский. Как-то я начала было читать «Нравы Растеряевой улицы», но одолела всего несколько страниц. На пороге юности меня увлекали другие книги. Буквально проглатывала тома и томики многолетних приложений к «Ниве», особенно иностранных писателей: всего Ибсена, всего Гамсуна, Метерлинка, Гауптмана, Ростана.
А Глеба Успенского я читала, уже повзрослев, и настоящим откровением для меня были его размышления о статистике.