Не могу не привести эти строки:
«...Между тем только ведь в этих-то толстых скучных книгах и сказана цифрами та «сущая» правда нашей жизни, о которой мы совершенно отвыкли говорить человеческим языком, и нужно только раз получить интерес к этим дробям, нулям, нуликам, к этой вообще цифровой крупе, которою усеяны статистические книги и таблицы, как все они, вся эта крупа цифр начнет принимать человеческие образы и облекаться в картины ежедневной жизни, то есть начнет получать значение не мертвых и скучных знаков, а, напротив, значение самого разностороннейшего изображения жизни».
Силой воображения одушевить цифры! Увидеть этих реальных Авдотью и Авдея, на которых, по свидетельству статистики, приходилось четверть лошади. Почувствовать себя хоть на мгновение в их шкуре, когда, возмещая три четверти недостающей лошадиной силы, они поднимают копну сена и несут с таким нечеловеческим напряжением, что «положительно даже смотреть-то трудно...».
Вот тут я по-настоящему оценила, чем была статистика для тех, кто умел говорить на ее особом языке, и для тех, кто этот язык понимал.
Интересно упоминание писательницы Валентины Дмитриевой, что в Петербурге в восьмидесятые годы, во время одного из горячих споров группы молодежи о путях революции, молчал и хмурился Александр Ульянов. А когда кто-то стал яростно доказывать, что революцию сделает не динамит, а статистика, Александр усмехнулся и громко выразил свое несогласие.
Конечно, считать статистику чуть ли не главной движущей силой революции было наивно. Вместе с тем мы знаем, какое важное значение придавал статистике Владимир Ильич Ульянов-Ленин.
А мне вспоминается 1920 год. Гражданская война. Голод. Чтобы составить продовольственный баланс страны, необходимы точные данные о положении в сельском хозяйстве.
Помню, дядя Ваня писал маме: «Тревожусь за вас. Не было ли каких столкновений? Учет скота и хлеба стоил нам не только напряжения всех статистических сил, но и человеческих жертв. Да, да... В Острогожском уезде расстреляны белобандитами жена и дочь профессора Анисимова, работавшие по переписи».
Через тяжкие испытания прошли люди, стоявшие у истоков советской статистики.
ЦАРЯ СПИХНУЛИ
Шла зима 1914/15 года. Некоторые учебные заведения нашего города уже работали в две смены, а их здания были заняты под госпитали. Мы, девочки, с воодушевлением шили кисеты для солдат. Клали в них махорку, теплые варежки, печенье, конфеты, бумагу с конвертами, маленькие иконки, освященные у воронежского угодника Митрофания, и обязательно письма, в которых давали доблестным воинам наказ бить проклятую немчуру, сражаться за веру, царя и отечество.
Читали ответные письма в укромных уголках и... сгорали от стыда, потому что, как правило, молодой солдат спрашивал глубокоуважаемую незнакомую, Варю, Нину или Олю, девица она или замужем, и просил прислать фотокарточку, которую он будет хранить на своей груди, у своего горячего сердца.
Письма, приходившие из какой-нибудь одной части, были написаны одним почерком, с теми же самыми орфографическими ошибками и в тех же самых выражениях. Нетрудно было догадаться, что грамотеев среди доблестных воинов совсем не густо. Это несколько расхолаживало.
Взрослые гимназистки не писали писем солдатам, они танцевали с кадетами, мечтали о юнкерах, о прапорщиках.
На гимназических вечерах барышни старших классов на мотив модной «Чайки» — «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды, над озером быстрая чайка летит...» — пели иное: «Вот вспыхнуло утро, и выстрел раздался, послышался грохот и гул канонад... Вот прапорщик юный со взводом пехоты старается знамя полка отстоять...» и так далее.
Но были и такие, кому развлечения уже не шли на ум, — эти добились права дежурить в госпитале.
Однажды наша новая подруга беженка Клава Ступоченко принесла в класс напечатанную на папиросной бумаге басню «Война зверей». Девочки заинтересовались аллегорией, стали переписывать басню в свои альбомы для стихов. Переписала и я.
Германский вепрь, иль попросту кабан, поразжирев и обнаглев не в меру, клыком рванул зверей соседних стран и ринулся в курятник к Шантеклеру.
Увидя то, взревел британский лев и к петуху на помощь устремился. Тогда кабан, двоих не одолев, на русского медведя навалился.
Пошла грызня. В звериную войну ввязалась тут и римская тигрица. Союзники нашлись и кабану: турецкий волк, болгарская лисица.
И не было смертей, злодейств и ран ужаснее, безумнее от века. И все слилось: лисица и кабан, медведь и лев... Нет только человека.