— Что там у нас, Оля, на завтра?
Я с готовностью сняла с полочки календарь. Календари были бабушкиным большим пристрастием. Она считала их кладезем мудрости. Дядя Ваня поддразнивал: «Все врут календари!» Она только отмахивалась. Каждый вечер кто-то из нас, чаще всего я, прочитывал ей листок будущего дня. Заглядывать дальше вперед не разрешалось, а перечитывать прошлое можно было сколько угодно.
Календарь петроградского издательства «Отто Кирхнер» («продается во всех писчебумажных и книжных магазинах империи. Обращайте внимание на фабричный знак и марку!») был настолько своеобразным, что, пожалуй, придется со временем рассказать о нем специально. А тогда я, заспешив, случайно открыла календарь где попало. Прочитала и не вытерпела:
— Бабушка, вы только послушайте: к числу четвертое ноября относят библейский всемирный потоп!
Кажется, впервые бабушка усомнилась в непреложности календарных откровений. Неодобрительно покачала головой:
— Это уж зря, зря... Кто тогда знал числа?
Помолчала минутку, спросила с явной иронией:
— Может, тут объявлен и день Страшного суда?
Еще помолчала и снова — доверчиво, полушепотом:
— А про сегодняшнее ничего не прорицают?
Я перечитала листок за 30 октября.
«Сегодня. В 1821 году родился Федор Михайлович Достоевский. В 1852 году открыта первая в России взаимовспомогательная касса. Восьмидесятилетие открытия железнодорожного движения Петроград — Царское Село.
Восход солнца в 7 часов 50 минут; заход — в 3 часа 40 минут.
День памяти священномученика епископа Зиновия... мученицы Анастасии...
Меню на завтра: суп-пюре из гороха, котлеты рубленые из говядины, цветная капуста, фрукты».
Следующий листок — 31 октября — осведомил нас о том, что гофманские капли употребляются как возбуждающее средство после обморока, что Бразилия — федеративная республика, почти такого же устройства, как Боливия. И так далее и тому подобное.
Бабушка облегченно вздохнула: все на своих местах. Положительно, календарь утверждал закономерность всего, что было и что будет. Никаких потрясений он не сулил.
(Предвижу, что догадливый читатель не поверит, что человеческая память могла сберечь в течение полувека подлинное содержание календарных листков. Я бы тоже не поверила! Поэтому вношу ясность: календарь за 1917 год — издательство «Отто Кирхнер», составитель М. С. Кауфман — цел; он хранится у меня как некая реликвия. Развертывая его, я будто бы распахиваю дверь в далекое прошлое. Оживает ощущение атмосферы бабушкиного дома. А наткнувшись на строку о дне Анастасии, право, я даже чувствую вкус орехового торта.)
Наутро папа очень рано сам пошел за хлебом и молоком, чтобы выяснить обстановку. Возвратившись, сообщил:
— Ну вот... Революция сметает бурбонов!
— Кого-кого?
Папа сказал, что убит своими же солдатами полковник Языков, пытавшийся силами белого офицерства задушить вооруженное восстание революционных сил.
Бабушка перекрестилась:
— Царство ему небесное...
А тетя Настя, проявив, как я мысленно квалифицировала, полную политическую беспечность, с досадой протянула:
— Не могли выбрать другого дня.
Она все еще огорчалась, что сорван ее праздник. Впрочем, некоторым утешением ей мог служить факт, что она не одинока в своих обманутых ожиданиях. К тому дню — 30 октября — в городском драматическом театре был приурочен бенефис актера Орлова-Чужбинина, юбилей, итожащий двадцатилетие его сценической деятельности. Но, как после сообщила газета, спектакль и чествование не состоялись «по случаю перестрелки на улицах»...
Еще папа сказал нам, что в городе уже спокойно, охрану порядка несут рабочие патрули, школы, по-видимому, будут работать, значит, надо брать портфели, ранцы и отправляться в классы.
По дороге в свои учебные заведения мы читали расклеенные на афишных тумбах и прямо на заборах плакаты:
Позднее, когда стало известно, что пулемет возле Никитина поставили большевики с завода, соседствующего с реальным училищем, папа пошутил:
— Рабочие с завода Столля, а помогал им Коля.
Коля принял это совершенно всерьез и стал ужасно гордиться.
Нам с Сашей было бы, конечно, легко уязвить брата, напомнив ему басенные строки: «Мы пахали». Но это было бы жестоко. Хоть мы были и ненамного старше его, все же чувствовали, каким счастливым делает Колю наивное осознание своей причастности к Октябрьской революции. Мы великодушно позволяли ему воодушевляться воспоминаниями, воодушевлялись сами и в такие минуты готовы были искренне считать его чуть ли не воронежским Гаврошем (о Гавроше мы знали по отрывку из романа Гюго, выпущенному книжкой для детей).