Саша все сожалел, что рано ушел из училища, не дождался Коли. Ведь могли бы оказаться на площади вместе...
Сказать прямо — оба мы завидовали воображаемому «красному пулеметчику».
Все же мы не учились целых три дня. Растерялось наше начальство: директора и директрисы, инспектора, попечители...
2 ноября ревком выпустил обращение ко всему населению города. Среди других пунктов был и такой: «С завтрашнего дня все общественные, государственные, а также и учебные заведения приглашаются продолжать нормально свою работу». Приглашение подействовало. Но сказать, что вся жизнь наладилась, вошла в колею, можно только с большой оговоркой.
Да, школы открыли свои двери, магазины и лавки торговали, пекарни выпекали хлеб и булки. И в то же время последыши старого режима гнездились во многих учреждениях, тявкали из-за углов, тужились вредить по мере сил Советской власти.
На юге страны стягивала свои силы контрреволюция. Бросок был нацелен на Москву и Петроград. А на пути лежал... Воронеж.
Каких только антисоветских стягов не перевидали воронежцы!
Под парчовыми церковными хоругвями, с благословения меньшевиков и эсеров, шествовало однажды по городу «христолюбивое воинство»: уголовный сброд затевал погром советских учреждений.
В другой раз над гостиницей «Бристоль» взметнулось черное полотнище с наглым пиратским лозунгом: «Долой власть, да здравствует безвластие!» Шайка анархистов захватила гостиницу, духовную семинарию и Мариинскую женскую гимназию — мою гимназию!
А в сентябре — октябре 1919 года город пережил белогвардейское нашествие, почти целый месяц его терзали мамонтовцы и шкуровцы. Это были настоящие волки. Недаром в частях генерала Шкуро эмблемой была оскаленная волчья пасть.
Теперь уже и трехлетний ребенок не нуждался в объяснении, что означают слова «белогвардеец», «белоказак» и другие подобные. «Белый» — значит, враг трудового народа, контрреволюционер.
(Кто мог знать, что двадцать с лишним лет спустя бабушке и тете Насте выпадет злая судьба увидеть на улицах родного города флаги еще и с паучьей, фашистской свастикой...)
Моим родителям повезло: в их небе реяли только красные знамена.
Всего в двадцати пяти верстах (в гражданскую войну еще считали верстами) от Воронежа лежало село Чертовицкое, где они учительствовали, но от большой Задонской дороги оно было заслонено лесами, отгорожено оврагами, и здесь было сравнительно спокойно. По беспроволочному телеграфу устной молвы папа всегда улавливал, что над городом нависает угроза, и буквально выхватывал нас с братом из огня — увозил домой.
Когда делили помещичью землю, сельским учителям тоже нарезали пай по числу душ семьи. Папа купил облезлого чесоточного мерина. Коле пришлось расстаться с бывшим реальным училищем, чтобы помогать отцу крестьянствовать; позднее, при вступлении в комсомол, он писал в своей биографии с грустным юмором: «Образование мое выше низшего, но ниже неполного среднего...»
Маме нашей тоже было очень трудно совмещать учительство с сельским хозяйством да еще дома управляться с целой кучей детей. Я разделила с ней ее дела и заботы. А в своей третьей советской трудовой школе города Воронежа появлялась от случая к случаю.
В средней школе в то время пышно расцветал бригадный метод. Узнав от подруг тему очередного урока, я азартно готовилась к нему и, назвавшись бригадиром, вызывалась отвечать. Выходило нас к классной доске сразу пять человек. Четверым не надо было даже открывать рты: отличный ответ бригадира обеспечивал отличную оценку всем.
Остальной материал учебника я, случалось, даже не прочитывала. Ну, допустим, так перепрыгивать через главы можно было по истории, по географии, но как удавалось это, например, в алгебре — теперь не представляю. Тригонометрию я ухитрилась пропустить всю полностью и по сей день, услышав термины «синус», «косинус», внутренне краснею от стыда за свое невежество. Но, правду сказать, в течение всей моей жизни эта наука мне почему-то никогда не потребовалась.
ИВАНА КАРПОВИЧА ПОЗВАЛИ...
В самом начале революции, еще Февральской, за дядей Ваней пришли, его позвали. Пришли в буквальном смысле, потому что телефона в доме Вороновых, разумеется, не было. А позвал его Николай Николаевич Кардашев, организатор и руководитель воронежских большевиков. Он лично знал Ивана Карповича по совместной работе в городском статистическом бюро в 1898—1899 годах и по девятьсот пятому году.