Читал он упоенно, завораживая слушателей. Вот совсем полушепотом:
Отступил медленно и исчез, словно растаял...
Тут излияния моей мечтательницы тети разрубает резкая реплика дяди Вани:
— Политический недоносок он — твой Бальмонт. И вообще — кретин!
Я поражена: Сын Солнца и... политический недоносок?!
Тетя Настя сердится:
— Не путай божий дар с яичницей.
— Я-то не путаю, а вот он... Ты слышала, как он говорил, что войну надо вести до победного конца, что правительство Милюкова и Гучкова надо поддерживать?
— Я наслаждалась музыкой стихов, — говорит Настя. А пораженец он или оборонец, что думает о меньшевиках и большевиках — меня не волнует.
— Напрасно, напрасно...
Спустя некоторое время, тоже за утренним чаем, дядя Ваня подложил сестре газету с отчеркнутой красным карандашом статьей:
— Полюбопытствуй.
Настя сначала заинтересовалась, даже воскликнула с торжеством:
— Вот и здесь он назван величайшим поэтом современности и властителем дум!
— Ну, это остатки гипноза. И «властитель дум», видишь, в кавычках. А дальше... Дай-ка я вам вслух прочитаю.
В газете «Воронежский рабочий» было написано примерно так: «Многие привыкли смотреть на поэтов, как на людей, стоящих по ту сторону деления общества на классы, как на служителей чистого искусства... Господин Бальмонт разрушил эту иллюзию... Он откровенно заявил себя сторонником и защитником интересов определенного общественно-экономического класса — буржуазии».
— Очень здравое суждение, — подытожил дядя Ваня.
В 1905 году Бальмонт назвал Николая II кровавым палачом. В 1917 году он, поэт, претендовавший не больше не меньше, как на роль певца свободной России, не сумел понять и принять пролетарскую революцию, обливал грязью ее вождей. Затем покинул родину. И обрек себя на пожизненную ностальгию...
Константин Бальмонт не был воронежцем. Я пишу здесь о нем потому, что свою политическую беспринципность, кажется, он впервые обнародовал на этих «лекциях» в Воронеже. А еще потому, что и в среде воронежской интеллигенции были, понятно, люди, совершившие подобное отступничество, заплутавшиеся на время или навсегда.
Писательница Валентина Иововна Дмитриева в юности была связана с народовольцами-семидесятниками, подвергалась за это репрессиям. Ею созданы правдивые произведения о горемычной судьбе трудового народа и о жестокости правящих классов. Февральскую революцию Дмитриева встретила восторженно, выступала с лекцией «Великий переворот». Но вскоре она попала в плен самого худшего, самого тяжкого заблуждения: поверила вражеским наветам на большевиков и на страницах «Воронежского телеграфа» оплакивала Россию.
Прозрение наступило, но не сразу.
Главой воронежской статистической науки Федором Андреевичем Щербиной в годы первой русской революции пристально интересовался жандармский полковник Тархов. В своих доносах писал губернатору, что Щербина неблагонадежен, привлекался по делам политического характера и состоял под гласным надзором полиции.
Так оно и было. Фундаментальные статистико-экономические труды Щербины, несмотря на принципиальные ошибки, за которые его сурово критиковал В. И. Ленин, содержали огромный фактический материал о положении деревни. Из этих цифр можно было извлечь взрывчатку разоблачений.
Так было. Но, увы, после Октября мы не видим Щербину в рядах строителей новой жизни. Не знаю, при каких обстоятельствах он оказался за рубежом советской родины, в эмиграции...
О судьбах земляков нередко возникал разговор между членами бабушкиной семьи. Бывали и споры, иногда очень резкие. У дяди Вани с Настей, а то и с моей мамой или с отцом.
Один такой спор мне особенно памятен.
В Воронеже стало известно о трагической смерти Шингарева.
Андрей Иванович Шингарев пользовался в нашем городе большой популярностью. Здесь он жил много лет. Работал сначала земским врачом, потом в губернской управе. Проведя подворные санитарно-экономические обследования сел Новоживотинное и Моховатка, в 1901 году написал беспощадно-разоблачительную книгу «Вымирающая деревня».
Это помнили. За это его глубоко уважали и ценили воронежцы.
А то, что годы спустя Шингарев стал одним из лидеров кадетской партии, членом Государственной думы, министром земледелия, а затем финансов Временного правительства, — этим кое-кто из его единомышленников даже гордился.