И вот он убит. Даже, как утверждали, растерзан матросами.
— Непостижимо, — говорила мама сквозь слезы. И апеллируя к брату: — Ты ж его знал, работал с ним вместе. Такой гуманный человек...
Дядя Ваня вскочил, засновал по комнате из угла в угол. Похоже, внутренне очень волновался. Но сказал жестко:
— Ренегатов рано или поздно настигает возмездие.
Мама протестовала:
— Он не изменял своей партии. Он был и остался конституционалистом-демократом.
— Шингарев предал вымирающую деревню! — воскликнул, как отрубил, дядя Ваня.
Оба долго молчали: мама — растерянная, подавленная; дядя Ваня — очерствевший в непримиримости. Все же он счел нужным привести аргументы.
Он говорил, что полтора десятка лет назад земский врач Шингарев точными цифрами, статистикой доказал, что крестьянство гибнет без земли. А министр Шингарев ныне стал уговаривать народ не захватывать «самовольно» частновладельческих земель, грозил расплатой. В деревню, как при царе, были посланы каратели. Печальник деревенской бедноты обернулся защитником помещиков.
Неудивительно, что среди понявших обман нашлись те, кому невтерпеж было ждать суда истории. Сами вынесли приговор и сами привели его в исполнение.
— Что же ты оправдываешь самосуд? — в горестном недоумении спрашивала мама.
— Не оправдываю. Но понимаю — так могло случиться: праведный гнев вдруг прорвался яростью. В ледоход и реки сносят плотины.
— Разгул стихии... Анархизм! А где же ваша пролетарская организованность? Дисциплина?
Дядя Ваня что-то объяснял, доказывал. В тот раз я была не на его стороне.
В своих суждениях о людях, об их поступках и поведении дядя Ваня был категоричен. Безоговорочно принимал или начисто отвергал, пылко одобрял или резко порицал. Его ирония могла быть очень злой, смех — беспощадным.
Однажды, войдя с улицы и бросив на стол только что купленную свежую газету, он буквально хватался за живот, как при сильных коликах. Бабушка ужаснулась:
— Холера?!
И тут дядя Ваня разразился гомерическим хохотом.
— Ай да Марк Петрович, — едва выговаривал он, давясь словами. — Вот бедняга... Униженный и оскорбленный интеллигент... Вы только представьте: жалуется Ленину — варвары-большевики вынуждают его спать с женой в одной постели. Ха-ха-ха!
— Ваня! Что ты говоришь?! — взмолилась бабушка. — При сестре, при детях...
Дядя Ваня не унимался:
— При детях? Так он же патрон «Семьи и школы». Что, Оля, не объяснял вам профессор Дукельский, сколько кроватей должно быть в супружеской спальне?
Вспыхнув, я выбежала из комнаты. Солидарная с бабушкой, я считала такой разговор крайне неприличным.
Сидела одна, думала, что же такое учудил Марк Петрович, профессор химии, руководитель педагогического общества родителей и учащихся? Позже мне растолковали старшие подруги: оказывается, Дукельского вывело из себя предложение Ленина установить специалистам повышенные оклады. Ученый усмотрел в этом попытку большевиков подкупить интеллигенцию, которую они якобы сваливают в зачумленную кучу и всячески унижают. (Как пример издевательства он и привел случай, когда начальник красноармейского отряда хотел реквизировать у него «лишнюю» кровать.)
Ленин ответил на «открытое письмо» специалиста статьей в «Правде». Терпеливо и доброжелательно он разъяснил мятущемуся ученому подлинное отношение партии и правительства к интеллигенции, к специалистам.
Годы спустя Дукельский, коммунист, крупный советский ученый, рассказывал друзьям, что письмо свое он писал в состоянии крайней депрессии, а ответ Ленина подействовал на него как живительная струя озонированного воздуха.
Не стоит разворачивать дальше свиток с именами людей, совершавших в годы революции и гражданской войны свое «хождение по мукам»; одни из них так ничего и не поняли и остались бездомными, безродными отщепенцами, другие — кто раньше, кто несколько позднее — нашли свое место в общем строю.
Были, понятно, в Воронеже и свои профессора Полежаевы, увидевшие в пролетарской революции и великую очистительную бурю, и могучую преобразующую силу, ставшие на платформу Советской власти сразу и безоговорочно.
Среди них — адъюнкт-профессор, магистр ботаники Борис Александрович Келлер. Человек, и внешне, и всем своим существом поразительно повторивший вдохновенный образ всенародно известного депутата Балтики. Седеющая шевелюра и полные юношеского огня глаза, сочетание страстной преданности науке с неукротимым желанием нести ее сейчас же, немедленно в освобожденные массы.
Позднее за свое беззаветное служение пролетарской революции интеллигент Келлер был принят в партию без кандидатского стажа, стал одним из первых академиков-большевиков.