Мне было жалко Лию и Валю, хотелось сделать для них что-то хорошее.
В тот год из-за недостатка промышленных товаров многим пришлось примитивную обувь для себя изготовлять своими руками. Воронежские модницы щеголяли в парусиновых, выбеленных зубным порошком туфлях на высоком каблуке и... веревочной подошве. Тряпочные тапки моего производства носили все мои братья, сестры и даже родители.
Как-то, приехав в Воронеж, я поставила Лии на ладонь крохотные фланелевые пинетки, красные, с золотым кантом из подкладочного шелка и синими не то зелеными помпонами. Лия снисходительно полюбовалась пестрой вещицей и возвратила ее мне.
Я снова протянула ей пинетки:
— Это вам... Вале, к дню рождения.
— Вале?! Это Вале подарок?!
В ее взгляде полыхнула исступленная благодарность. Сила этого чувства была настолько несоразмерной с моим маленьким знаком внимания, что у меня спазма сжала горло.
Совершенно точно знаю: именно в эту минуту Лия и ее дети стали мне на всю жизнь родными.
УМНАЯ СЕРДЦЕМ
Прошло еще сколько-то месяцев, и однажды я уже не застала Лию в доме. Она с Волей и Валей перебралась в маленький флигель во дворе, заняла там две каморки.
Дядя Ваня еще некоторое время жил у матери, а потом обособился — ушел на квартиру. Саша остался с бабушкой.
Почему же распался брак дяди Вани с человеком большой души — Лией?
Если принять всерьез замечание Чехова, вложенное им в уста старого доктора, что семейная жизнь — это терпение, я думаю, можно сказать, что у Ивана Карповича и Лии кончилось терпение друг к другу.
Он устал от ее безалаберности, хаотичности, от неумения наладить нормальный быт. Она — от его одержимости и эгоцентризма.
Иван Карпович был невзыскателен, казалось, не нуждался ни в уходе, ни в житейских удобствах. О комфорте раньше говорил с презрительной усмешкой. Но, должно быть, годы все же брали свое. Теперь его утомляла неустроенность, хотелось порядка, уюта.
У Лии был талант беззаветной любви, но не было таланта домовитости. Да и где было приобрести хотя бы некоторый хозяйственный опыт, например научиться готовить. Десять лет в Петербурге и Москве она жила по меблированным комнатам. Как правило, домовладелицы и близко не подпускали жильцов к кухне. Вынуждали «столоваться» — так им, хозяйкам, было выгоднее. Великодушно разрешалось пользоваться в комнате спиртовкой: вскипятить чай, сварить ребенку манную кашу.
В Воронеже на Лию свалилось множество хозяйственных обязанностей. И вот все у нее было не вовремя, всегда она спешила, что-то забывала, что-то не успевала.
Бабушкина и Настина комнаты казались раем: тут было тепло, светло и даже в пасмурный день будто бы солнечно. А на дяди Ваниной половине с утра до ночи дымила и сипела чугунка. Лия билась как рыба об лед, но так и не постигла умения топить окаянную «буржуйку» сырыми досками из разломанного забора. Бабушка владела этим искусством в совершенстве, но научить другого не могла или не хотела.
Зимой водопроводная колонка на улице, случалось, выходила из строя. Тогда надо было приносить снег и растапливать его. Ладно еще, когда только на умывание, а если на стирку?..
Жить становилось все трудней, не хватало пищи, одежды, денег, Дарья Петровна не смягчала, а подчеркивала своим глухим неодобрением нехозяйственность Лии. И тот неказистый студенческий обиход, что в годы кочеваний был Ивану Карповичу по-своему мил, теперь, в пору оседлости, да еще осложненный тяготами разрухи, вызывал у него раздражение.
Но в Лии тоже созрел протест.
Одержимость — эта, быть может, важнейшая особенность подлинно талантливой личности и, несомненно, одно из главнейших условий, обеспечивающих достижение цели, — нередко невыносима для близких человека, фанатично преданного только своему делу. Для тех, кому он отец, муж.
Когда Иван Карпович был поглощен работой, окружающее для него не существовало. Дети могли быть голодны, могли плакать или капризничать, маленькая могла перепачкаться, — он способен был не видеть и не слышать. А ненароком заметив — отмахнуться: все ерунда!
Не встал бы из-за письменного стола — хоть камни с неба падай.
Лия видела: так дальше продолжаться не может. Она понимала: чтобы сохранить навсегда то лучшее, что между ними было, надо расстаться. Иначе все может рухнуть, потонуть в накопленных обидах.
В одном из стихотворений Ивана Воронова есть строки: