Или вот этот раздел! — восклицал мой отец. — Ты вдумайся в одну только строку рубрики «Семейное положение учителей школ I ступени». Холостых и девиц, всего 2556, из них: мужчин — 298, женщин — 2258. Какая картина, нет, не картина — жизненная драма встает за этими цифрами!
Молодые учителя стали солдатами (кто красными, кто белыми, всяко было), отвоевали, поездили по белу свету и в школу, тем более в сельскую, не вернулись.
А больше двух тысяч девушек с каждым годом стареют. Год от года у них остается все меньше надежды иметь семью, детей. Ты представь себе эту армию вековух! В психологическом аспекте представь. Одни отдадут всю свою неистраченную. женственность, свои материнские чувства школьникам. Другие? Да разве мало станет и таких, что очерствеют душой, и школа им опостылеет. И с учениками у них будет пожизненная взаимная неприязнь. А у кого — и открытая вражда. Ну, это, может, уж слишком далеко идущая философия, — сконфуженно заканчивал папа.
СОКРОВИЩА БАБУШКИНОГО КОМОДА
— А вот англичане говорят: «Мой дом — моя крепость», — философски изрек Иван Карпович, когда глубокой зимней ночью девятьсот пятого года жандармы ворвались в его комнату.
Он тогда не побывал еще в Англии, но уже интересовался ее историей, языком, нравами и обычаями.
Понятно, в городах и весях отчей земли под эгидой трехсотлетнего дома Романовых укоренились свои традиции. О неприкосновенности жилища обыватель российский позволял себе только мечтать.
Впрочем, и в годы переломные, когда сегодня хозяевами положения были красные, завтра белые или совсем невесть какие, вторжение внешних сил в частную жизнь граждан оставалось обыденным явлением. Подчас этого требовала сама революция — ведь необходимо было найти, выковырять из последних щелей притаившегося врага. В других случаях — распоясывался прямой произвол.
По семейным преданиям, квартира Дарьи Петровы Вороновой трижды подвергалась обыску.
Впервые, как уже было сказано, в 1905 году, во время ареста сына Ивана царскими сатрапами.
Вторично — в марте 1918 года хозяйничавшими в городе анархистами.
Третий раз — в октябре 1919 года, после изгнания из города Мамонтова и Шкуро, каким-то проявившим самодеятельность красноармейским отрядом. После стало известно, что командир отряда получил строгое дисциплинарное взыскание.
Любопытно, что у всех столь несходных между собой досмотрщиков наибольшее подозрение вызвал один и тот же объект — старый комод, стоявший у бабушки в передней.
Еще с тех давних времен, когда Дашенька брала заказы на пошив женских нарядов, сохранилась у нее привычка всех портних бережно собирать оставшиеся лоскутки, свертывать их трубочкой и хранить. За долгие годы таких матерчатых трубочек — тугих и пухлых, белых и черных, синих, красных, зеленых, полосатых, клетчатых, ситцевых, шелковых, тюлевых, бархатных, сатиновых — набралось великое множество, они заполняли весь комод: два малых и три больших ящика.
Иногда некоторые лоскуты использовались на диванную подушечку, на платье кукле, но большинство так и лежало. Да еще прибавлялись новые. Признаться, в детстве я мечтала когда-нибудь заполучить это богатство. Но почему-то бабушка расставалась с ним очень скупо.
Так вот, вспоминала тетя Настя, жандармы приказали бабушке развернуть «все эти тряпки». Вертели их так и сяк. Чуть не обнюхивали. Искали прокламации. Представляю, как дрожали руки у бабушки: вдруг она и сама не ведает, что тут может быть тайно спрятано.
А как саркастически усмехался дядя Ваня! Несомненно, это нелепое усердие полицейских дало ему тот первоначальный толчок, который вызвал затем все нарастающее и нарастающее ритмическое звучание, оформившееся уже в тюремной камере в систему впечатляющих образов:
Сына увезли на извозчике, а бабушка сидела в передней на полу и скатывала, скатывала пестрые лоскутки. Домашние боялись, что она тронулась умом.