Анархисты, делавшие обыск, по их собственному заверению, искали «золото и брильянты». Они оттеснили бабушку в угол и комод требушили самостоятельно. Не отыскав ничего, были сильно разочарованы.
После их ухода бабушка снова свернула все обрези материи и уложила на прежнее место.
Красноармейцы искали якобы не больше не меньше, как контрреволюцию! И, представьте себе, нашли!!! Один большой лоскут был намотан на согнутый вдвое зеленый погон.
Кто это сделал? Только не бабушка. Она бы никогда не допустила такого кощунства...
А искавшие обрадовались находке:
— Ага! У тебя, недорезанная буржуйка, сын белый офицер. Погон прячешь. И его спрятала. Где он, говори?
— Какой же белый? Погон-то, гляди, зеленый, — удивился кто-то.
— Ну, «зеленые» тоже бандиты!
— Да нешто они носят погоны?
Наконец нашелся в этой разудалой компании какой-то трезвый человек, способный выслушать и понять объяснение. Зеленые погоны были присвоены студентам-выпускникам лесного института. Бабушка предъявила даже диплом покойного сына Ферапонта.
Вошедший в еще не запертую дверь ближайший друг Дарьи Петровны отец Димитрий так и застал бабушку сидящей на полу, омывающей слезами кусок картона с зеленой суконной накладкой. Чтобы отвлечь ее, занять успокаивающим нервы механическим делом, он предложил:
— Давайте, Дарья Петровна, убирать вместе.
Принес низенькую скамеечку и уже приспособился было свертывать лоскутки. Но бабушка неожиданно взъярилась:
— Нет, хватит! Будь они трижды прокляты!
Никогда, ни раньше, ни после, она не произносила таких бранных слов. Она выхватила из чулана рогожный куль и стала запихивать туда все много лет хранимые сокровища. И еще уминала коленом.
А дня два спустя бабушка отдала куль многодетной цыганке с наказом:
— Пошей лоскутные одеяла своему выводку.
Этот, казалось бы, незначительный, трагикомический факт — добровольный отказ бабушки от накопленных тряпичных богатств — думается мне, нес в себе большой внутренний смысл.
Порвать с привязанностью к вещи, пусть даже эта вещь — ситцевый лоскут, расстаться с собственностью, пусть даже совсем ерундовой, для бабушки значило переступить через самое себя.
Значит, что-то начало меняться в ней. Обрывались первыми самые мелкие корешки...
КОНЕЦ ДОМОВЛАДЕНИЯ
В трудный 1921 год бабушка продала Красный дом. Этому предшествовали следующие обстоятельства.
В городе постоянно проводилось уплотнение просторно живущих семей. У бабушки, кроме собственных домочадцев, были прописаны учащиеся внуки: я и Коля. И все же после ухода дяди Вани у нее оказалась лишняя площадь. Не дожидаясь, пока вселят кого попало, Дарья Петровна решила самоуплотниться. Одну из комнат своей квартиры она сдала инженеру Тимошину (назову его условно этой фамилией).
Тимошин нам всем понравился. Был он, как говорится, рубаха-парень. Веселый, общительный, да и хозяйственный тоже. Ухитрился достать дров (это некоторое время спасало сад); пилит их, бывало, в сарайчике с Сашей, а то и с Настей, колет — звонко, весело. Раззудись плечо, размахнись рука!
Потом при его же участии были спилены деревья в саду. А потом он вдруг начал ужасно жалеть сад; однажды хлопнул себя по лбу и вслух обозвал круглым идиотом. Видимо, его осенила какая-то идея. Вскоре стало ясно, какая именно: Тимошин приторговал Красный дом.
Тете Насте в ту пору шел тридцать пятый год. Она долго была разборчивой невестой, теперь поклонники ее заметно поредели. Между тем Тимошин оказывал ей внимание. И стало бабушке грезиться, что продажа Красного дома всего лишь проформа, а фактически дом пойдет в приданое за Настей. Вероятно, эта иллюзия воодушевляла и Настю — так как она похорошела.
Вышло иначе. Как только сделка состоялась, Тимошин отремонтировал квартиру наверху и ввел в дом молодую миловидную жену. Эта девушка никогда не появлялась рядом с ним в бытность его квартирантом Дарьи Петровны, и вообще о ее существовании Вороновы даже не подозревали.
Настя перенесла удар стойко. Не проронила об этом ни слова. Но в глазах ее погас недавний блеск, а губы иногда кривила совсем не свойственная ей ранее горькая улыбка.
Красный дом был продан за... гвозди. Собственно, не за гвозди как таковые, а за хлеб, который предполагалось выменять на эти гвозди, поехав с ними на Кубань. Надежные люди утверждали, что в гвоздях там большая нужда и за килограмм дают чуть ли не мешок пшеницы.
А сколько-то миллионов предназначалось для покупки хлеба на местном, воронежском рынке. В общем, все было пересчитано на хлеб, ибо хлеб тогда являлся единственным мерилом.