За какую реальную цену пошел дом, я не знаю. Смутно вспоминается, будто бы толковали о двадцати пудах муки. А недавно одна родственница сказала мне, то удалось купить всего девять пудов. Возможно, и так. Деньги ведь обесценивались с каждым днем. Девять пудов или двадцать — все равно применительно к нормальной стоимости это было задаром. Но в тех, особых условиях, в условиях голодного года, соотношение цены и стоимости могло быть фантастически несуразным.
Так, заболев на Кубани трехдневной малярией, мой отец, чтобы предотвратить очередной приступ и успеть добраться домой, отдал подпольному аптекарю за порошок хинина золотое обручальное кольцо. Когда после рассказывал, люди ахали: безумная цена! Но мама, склонная к философскому мышлению, обычно возражала, что золото ерунда, его цена чистая условность, жизнь человека величайшая ценность, поэтому кольцо за жизнь — это ничуть не дорого, а, напротив, совсем дешево.
Не предавалась она суеверному унынию и по тому поводу, что кольцо обручальное. «Вот наши нерасторжимые обручальные кольца», — говорила мама и показывала на детей. А мы к тому времени, к 1921 году, были уже в полном составе: четыре сестры и пять братьев. Шестой брат умер младенцем во время тяжелой маминой болезни.
На Кубань папу откомандировала бабушка с теми самыми гвоздями. Возвратившись, он с горьким юмором говорил, что привез вместо пшеницы пшик.
Робкий по характеру, папа оказался никудышным мешочником. Кулаки-станичники так напугали его заградительными отрядами, конфискующими товары и хлеб, арестами спекулянтов, что он радехонек был избавиться от проклятых гвоздей — спустил их за несколько ведер картошки. А тут еще малярия его чуть не одолела...
Вскоре Советская власть довела до всеобщего сведения, что сделки, заключенные под давлением голода, объявляются незаконными и могут быть аннулированы.
Тимошин пришел к бабушке, предлагая доплату.
Не знаю, что думала обо всем этом бабушка и как бы она поступила, решая вопрос сама. Но тетя Настя от имени обеих заявила, что от доплаты они отказываются.
— Мы продали дом совершенно добровольно, — говорила она, — и я не уважала бы себя, если бы разорвала подписанный договор.
— Кабальную сделку, — пыталась уточнить я, а про себя давала тети Настиной позиции самые уничижительные определения: интеллигентская мягкость, ложная щепетильность и даже слюнявая сентиментальность.
Чувствуя мое неодобрение — а со мной в доме считались, — тетя Настя ссылалась на пример, который полагала для меня наиболее доходчивым. Вот, мол, Горький справедливо считал, что издатель Маркс бессовестно эксплуатирует Чехова, забирая все его произведения по цене, установленной еще в те годы, когда Чехов был начинающим писателем. Горький убеждал Антона Павловича расторгнуть грабительский договор. Но Чехов заявил, что свое слово надо держать, если даже оно дано в силу тягчайших обстоятельств.
— Таким был нравственный кодекс подлинной интеллигенции, — говорила тетя Настя.
Я в ответ замечала, что из-за ложных моральных воззрений совершались и крупные исторические ошибки. Вспомним хотя бы опыт Парижской коммуны: народная власть «постеснялась» экспроприировать капиталы буржуазии и была разгромлена версальцами.
Тетя Настя только отрицательно качала головой...
И правду сказать, даже находя ее взгляды неправильными, в глубине души я восхищалась такой принципиальностью. Основным тети Настиным качеством, физическим и душевным, я всегда считала слабость, а тут она проявила непреклонную твердость. Мое уважение к ней возросло.
После продажи Красного дома бабушка разжаловала его и уже не называла иначе как флигелем. Видимо, это нужно ей было психологически, чтобы смягчить для самой себя понесенный урон.
Тимошин вместе с флигелем получил права на прилегающий к нему участок. Он огородил пустырь и заложил сад уже с новой планировкой. А тополь и некоторые кустарники начали вторую жизнь от корня.
Каким был обновленный сад, мы представляли плохо, так как забор был сплошным, даже без калитки. Дверь в сад новые хозяева прорубили из дома.
Поначалу жена Тимошина с любезной настойчивостью приглашала бабушку и тетю Настю «пользоваться садом». Обе вежливо благодарили, но всякий раз ссылались на занятость. Ходить с разрешения в бывший свой сад да еще через бывший свой дом не хотелось.
И в уголке двора, возле маленького флигеля, тетя Настя с Лией, по совету моего отца, развели украинские мальвы, посадили быстрорастущую белую акацию и неприхотливый шиповник. Года через два все это уже пышно цвело, а в узорной тени акации было так приятно посидеть вечером с бабушкой на низкой скамье.