Крушение домовладения Дарьи Петровны Вороновой произошло в два приема с разрывом в десять лет.
Если бы писать роман, можно бы подробно проследить упорное, но все ослабевающее с возрастом цеплянье бабушки за свою «недвижимость» и растущее стремление тети Насти сбросить с себя гру. собственности. Я расскажу об этом коротко.
Некогда дом дал бабушке все: обеспеченное существование, простор для активной деятельности, положение в обществе — не в дворянских кругах, конечно, а в среднем сословии, — возможность дать детям образование. В изменившихся социальных условиях этот же самый дом для тети Насти стал обузой, камнем на шее.
Бабушкин дом, казавшийся мне в детстве весьма внушительным, очевидно в масштабах города, даже вместе с обоими флигелями, был мелкой недвижимостью. Он никогда не отчуждался, не облагался индивидуальным налогом. Ни бабушка, ни ее дети никогда не лишались избирательных прав.
Тем не менее после Октября полтора десятка лет дом морально угнетал тетю Настю, делал ее в своих собственных глазах как бы чуждым элементом. А может быть, кто-то в гороно или в школе, где она преподавала иностранные языки, в самом деле поглядывал на нее косо.
Насте надоело писать в автобиографии «дочь домовладелицы». Она жаждала быть как все — рядовой советской служащей. Надоело ей вступать, хотя бы мысленно, в конфликтные отношения с государством: ведь и обычный, нормальный налог на дом ложился бременем на нее.
Дохода от жильцов теперь не было. Платили они за квартиру по твердым ценам. А ремонта требовали.
Да и бабушка, жалевшая приходящий в упадок дом, привыкшая о нем заботиться, готова была подпирать его, словно некая кариатида, собственным телом. И того же требовала от дочери.
Но тетя Настя изнемогала. Дом поглощал львиную долю ее скромного учительского заработка.
Что делать? Настя призвала на совет старшего брата. Обычно избегавший всякого разговора о доме, на этот раз дядя Ваня не уклонился. Его совет был радикален:
— Развяжись ты с этим ноевым ковчегом. Подари его городу — и баста!
Все же на такой широкий жест у Насти не хватило духа. Она решила дом продать.
Даже после того, как бабушка наконец согласилась, сделать это было не просто.
Многолетние жильцы по-хозяйски укоренились, о выселении их не могло быть и речи. Единственное, что оставалось, — найти покупателя, который согласился бы взять дом «с начинкой» и удовлетвориться при этом одной квартирой, освобождаемой самой Дарьей Петровной. Понятно, цена за «ноев ковчег» была обусловлена предельно малая.
В 1931 году какой-то торговой организации срочно потребовалось помещение для конторы. Четырехкомнатная бабушкина квартира понравилась.
Бабушка с тетей Настей переселились во флигелек, что раньше занимала Лия с детьми. Тетя Настя вздохнула с облегчением.
Как мы знаем из первой части этого повествования, в давние времена бедняки Вороновы нежданно-негаданно получили наследство, дом вроде бы упал им с неба.
Теперь бабушка, сразу сильно постаревшая, смирилась с утратой. Она кротко говорила: «Бог дал, бог и взял...»
НАДЕЖДА ФЕДОРОВНА
В 1921 году в жизнь Ивана Карповича вошла Надя Одинг.
Дядя Ваня не носил теперь бородку и в свои пятьдесят выглядел едва ли не моложе, чем десять лет назад.
Наде было двадцать девять. Она была стройная, темноволосая. Очень долго я считала ее кареглазой. И только после Отечественной войны, когда увидела Надежду Федоровну снежно-седой, вдруг разглядела, что глаза у нее голубые.
Молодая Надя вспоминается мне в белом полотняном платье, в широкополой белой шляпе. А шляпы-то в те годы были немодны. Мы, считавшие себя новой молодежью, заклеймили их, равно как и галстуки, буржуазным пережитком. Я щеголяла в кумачовой косынке.
Надя казалась мне слишком интеллигентной и уравновешенной. А бабушку и тетю Настю она сразу покорила именно своей внутренней интеллигентностью, сочетанием женственности с твердостью характера.
— Теперь я за Ваню спокойна, — сказала бабушка.
Она не ошиблась. Отступала в прошлое долгая многотрудная пора житейской неприкаянности Ивана Карповича, его душевной мятежности. Настоящее было полно тепла и света.
Глубокая дружба между мной и Надеждой Федоровной возникла много лет спустя. Ивана Карповича давно не стало. А нас сблизило общее горе военных лет: она потеряла на фронте сына, я тоже. Она была последней из наших родных, кто видел живыми бабушку и тетю Настю в июле 1942 года, в канун воронежской трагедии.
Надежда Федоровна живет в подмосковном городке. Раз или два в год я ее навещаю. И, листая страницы прошлого, мы не только грустим, но и светло улыбаемся.