Каждая встреча дарит нам какое-нибудь открытие. Иногда это, казалось бы, совсем крохотная деталь, подробность, ранее незнаемый или не остановивший внимания случай. Потом, накапливаясь, эти подробности помогают объемнее, словно бы широкоформатнее, воссоздать картины былого, по-новому увидеть самих себя — какими мы были в те давние времена, высветить грани характера ушедших от нас близких людей, понять причинную обусловленность их поступков.
Очень много узнала я о Надежде Федоровне, о ее детстве, юности, мысленно познакомилась с ее родителями, с братьями и сестрами.
Отец, Федор Карлович, — голубоглазый мечтатель, мастер музыкальных инструментов из Риги. Поселившись в девяностых годах в Воронеже, работал настройщиком роялей, был организатором концертов приезжих знаменитостей. От него у пятерых детей глаза как цветы льна и у всех одиннадцати слух, не терпевший ни одной фальшивой ноты.
Мать, Анна Антоновна, наделила шестерых своими черными очами. К отцовской артистичности, к влюбленности в природу добавила детям твердость духа, решительность характера.
У отца была тесная связь, можно сказать дружба, с петербургским Мариинским театром. Артистов этого театра он особенно часто ангажировал. На прощанье они говорили: «Давать в Воронеже концерты — одно удовольствие! Публика с развитым вкусом, чувствуется музыкальная культура. Акустика зала отличная. (Еще бы, зал-то Дворянского собрания!) А каждый инструмент оркестра звучит так выразительно, что выше всяких похвал!» (Это уже оценка труда и искусства человека, не выходящего на аплодисменты публики, вдохновенного мастера своего дела — настройщика.)
Надежда Федоровна хранит фотографии певцов, музыкантов, подаренные артистами ее отцу.
Вот Н. Фигнер на фоне декорации к опере «Пророк». Надпись: «Федору Карловичу на добрую память. 20 июня 1894 года».
М. Карякин в гриме и костюме Мельника из «Русалки», и В. Майборода, и Евгения Марвина, сестра Александры Коллонтай, и еще много других.
Вот молодая женщина в роскошном туалете, с очень замысловатой, перевитой жемчугом прической, с простым и добрым лицом. Автограф: «Дорогому Федору Карловичу. Альма Фострем. 1891 г.»
— Это год моего рождения, — говорит Надежда Федоровна. — Я ее не видела, но слышала о ней много, ее называли финским соловьем. Моих старших сестер отец иногда брал на концерты. Они возвращались опьяненные волшебством искусства, огнями рампы и блеском зала. К Лизе с нежностью относилась Фострем. Ей она подарила свою самую милую фотографию: сидит в домашнем халатике, с белым кудлатым щенком на коленях и проказливо треплет его за ухо...
Как я завидовала сестрам! Наконец настал и мой час. В Воронеж приехал знаменитый пианист Гофман. Я даже не просила папу. Я только смотрела на него неотрывно. Умоляюще. Папа сказал тихо, будто самому себе: «Значит, пора...» И подхватил меня на руки, целуя. «Ладно, дочурка, на Гофмана ты пойдешь».
Мне было тогда восемь лет. Зрение ничего не запечатлело. Ни даже лица артиста. Все плыло передо мной в волшебно-розовом, янтарном, пурпурном тумане. Но навсегда осталось, словно растворенное в каких-то глубинах души, воспоминание пережитого счастья.
Дома тоже постоянно звучала музыка. Приходил друг отца, провизор по профессии, музыкант по призванию. Садился за пианино и играл весь вечер. Часто пели хором, всей семьей. Дирижировал или отец, или хозяин дома врач Мартынов. Исполняли номера «по заявкам». Для кого — народные песни, для кого — шуточные, для других — лирико-философический «Вечерний звон». А для мамы «спивали» ее любимые, украинские.
Несмотря на большую семью, жили в достатке. Отец хорошо зарабатывал. Квартиру снимали пятикомнатную на Большой Садовой (теперь Карла Маркса). При доме был сад, в нем Сергей Васильевич Мартынов когда-то еще для своих детей устроил спортивную площадку с турником, с брусьями, с шестом для лазания. По этому очень скользкому шесту я взбиралась, как обезьянка, — вспоминает Надежда Федоровна, — быстро-быстро, до самой верхушки и потом — раз, в одно мгновенье внизу.
Сергей Васильевич держал лошадь, к больным ездил в собственном экипаже. А нас, детей, по очереди брал покататься. У меня и у сестер были соломенные шляпы с лентами. Лошадь побежит рысью — ленты развеваются, щекочут лицо.
Золотое детство Нади, ее сестер и братьев оборвалось внезапно. В 1902 году Федор Карлович умер. Никаких сбережений у него, конечно, не было, да и быть не могло.
Анна Антоновна служила в конторе, жалованье — сорок рублей.