Труд, дисциплина, безграничное уважение к матери и восхищение ее нравственным обликом — вот что крепило семью, закладывало основы характеров. И еще жила в доме душа отца — музыка. В дни самой черной нужды никто даже мысленно не посягнул на пианино. Продать его было так же невозможно, как предать человека или убить.
Ольга и Лиза превосходно играли. В детстве они учились музыке. Остальные играли дилетантски, но, как шутили в семье, «все на всем и еще каждый на чем-нибудь особенно». Надя с Лидой, как и старшие сестры, предпочитали пианино, Вера очень любила цитру, Маруся — мандолину, а когда вышла замуж, оказалось, что муж ее, Борис Степанович, изрядный гитарист. Сформировался целый семейный ансамбль. Мальчики тоже в нем участвовали, не отвергая и балалайку.
Но все вместе собирались теперь не часто. Уезжали — кто работать в село, кто для дальнейшего учения в Москву, в Петербург. Обзаводились своими семьями...
Самые горестные воспоминания ее юности, рассказывает Надежда Федоровна, потеря одного за другим трех братьев.
Подростка Володю нельзя было и силой увести с реки во время ледохода. Буйство стихии захватывало его, опьяняло. В грохоте сталкивающихся льдин слышались аккорды небывалой силы. Природа или музыка — что стало бы для него полем приложения сил, счастьем и смыслом жизни?
Ничто не стало... Пришел однажды продрогший, жестоко простуженный. Слег, да так и не поднялся.
Кумиром Коли в детстве был Суворов. Мальчик тренировал себя, готовил к нелегкому армейскому быту, к походам. Позднее даже новый родственник, муж сестры Марии, кадровый военный, знавший всю подноготную царской армии, не сумел внушить ему отвращение к военщине.
Колю призвали в действующую армию в 1916 году, отправили на Румынский фронт. Он совершил подвиг. Защищал знамя, как тот юноша из переделанной на военный лад песни о чайке:
и погиб.
В Воронеж привезли его тело в оцинкованном гробу с маленьким окошечком, чтобы родные могли заглянуть внутрь. Боже, зачем?! Мать в ужасе отшатнулась. Хоронили Колю как героя, с духовым оркестром, с воинскими почестями. У Лизы горе сплавилось с негодованием, в церемонии, овеянной казенным духом, она чувствовала фальшь. А Надя еще не понимала, что было это одной из попыток властей подогреть иссякавший в народе патриотизм. Принимала все за чистую монету, сама рвалась душой к подвигу.
Девятнадцатилетнему Жоржу выпал жребий защищать молодую Советскую власть. Но вот пришел треугольничек из Ельца. Слабой рукой еле нацарапано: «Лежу в лазарете, приезжайте скорей кто-нибудь, обещали отпустить на поправку». Женщинам по фронтовому бездорожью не добраться. Муж Марии послал вестового. Возвратился тот с фанерным чемоданчиком: на два дня опоздал... похоронили Жоржа.
Надя казнилась мыслью, почему она ничего не знала, не услышала сердцем призыв отчаянья и надежды (ее не было в эти дни в Воронеже). Думала, поехала бы сама — успела! Спасла бы брата.
Из светлых, отрадных впечатлений, что хранит память, — поездки к сестре Лизе. Работала Лиза учительницей в деревне Малая Приваловка. Совсем рядом имение писателя Александра Ивановича Эртеля.
Деревянный дом с верандой, где скрипит каждая половица. Заросли сирени вокруг. Яблоневый сад. Парк с вековыми деревьями, с липовыми аллеями и пруд в раме поникших ив.
Типичная помещичья усадьба. Но не тургеневское «дворянское гнездо». А усадьба такая, какой открылась Бунину. Оскудевшая, обветшалая, хранящая поэзию уходящего быта, его еще не изжитое очарование.
Вдова писателя Мария Васильевна и дочь Елена любили Лизу. Ее общительность, веселый нрав, ее сдобренные юмором рассказы о школьных происшествиях вносили разнообразие в их жизнь, не слишком обильную внешними впечатлениями.
Вместе с Лизой приходила Надя. Она переступала порог эртелевского дома с душой, распахнутой для восхищения и смущенной неправомочностью такого чувства. Ведь это был совсем иной мир, столь разительно не похожий ни на тот, в котором совсем рядом жили приваловские мужики и бабы, ни на тот, где обитало воронежское простолюдье — рабочие и мастеровые.